— Я все сделаю, барышня. Там вас кто-то дожидается.

— Кто? — спросила Флер, одергивая фартук. Но Егор, не ответив, направился к хозяину. Вздохнув, она устремилась по коридору в противоположном направлении. В гостиной она увидела Петра. В этот момент он снимал шинель.

— Петр, ты?

— Привет, моя маленькая сестренка милосердия. Ну, как себя чувствует пациент?

— Ах, Петр.

— Эй, эй, что такое? — сказал он целуя ее волосы и крепко прижимая к себе. Она прильнула к нему, зарывшись в его плечо. — Никак не ожидал такого приема!

Флер отстранилась от него, немного смутившись. Он с самым серьезным видом, вытащив из кармана носовой платок, вытер слезы на ее щеках.

— Довольно, довольно, не то я подумаю, что ты без меня скучала.

— Прошло так много времени. Ты знаешь, что твой брат заболел?

— Да, слышал. Ну, как он? Между прочим, это был мой первый вопрос, когда я тебя увидел.

— Он сильно разболелся, — произнесла Флер с рассеянным видом, вынимая у него из рук платок и сморкаясь. — Мы думали, что потеряем его, но, слава Богу, кризис, кажется, миновал.

— Где он подхватил?

Флер пожала плечами.

— На укреплениях, где же еще? Он торчал на них целыми днями, при любой погоде. Питался кое-как. Не менял мокрой одежды.

— Короче говоря, доставлял тебе кучу неприятностей. Но сейчас, ты говоришь, ему легче?

— Он все еще в кровати, но постепенно поправляется, хотя не так быстро, как хотелось бы. Сергей в подавленном состоянии духа, и это сильно затрудняет выздоровление.

— Все еще оплакивает Людмилу?

— Скорее всего да. Он со мной никогда о ней не говорит.

Петр внимательно изучал ее лицо.

— А ты, как вижу, слишком стараешься, слишком много волнуешься и уверенно доводишь себя тоже до болезни. Ты, конечно, ночами сидела у его постели?

Она не могла определить, сколько в его словах сарказма.

— Я волновалась, это вполне естественно. Но Нюшка с Егором на равных выхаживали его вместе со мной. Я чувствовала себя неплохо, если бы…

— Ну? Что если бы?

Если бы не была такой одинокой, — вот что хотела она сказать, но не сказала, а заговорила о другом.

— Я думала, что ты зайдешь к нам раньше, хотя бы для того, чтобы удостовериться, как протекает болезнь.

— Не хотелось нарушать вашей идиллии. Вы ведь здесь блаженствовали в домашнем уюте — сознайся, блаженствовали, а?

Взглянув на Петра, она поняла, что он не шутит. В его глазах Флер заметила напряженное, внимательное выражение. Она вздохнула и отвернулась.

— Как это ни странно, но в некотором роде все теперь так, как было раньше…

— До того, как его оставила Милочка?

— Даже раньше, еще до Севастополя. Когда мы жили втроем, мне часто казалось — ах, я понимаю, насколько я глупа, и даже зла, — что это мы с Сергеем были мужем и женой. Все было так приятно, уютно. Жизнь шла своим чередом. Мы исполняли свои обязанности, потом отдыхали, предавались удовольствиям. Маленькие человеческие радости, понимаешь? А теперь, когда уехала Милочка, мы вроде занимаемся тем же самым — вместе едим за одним столом, беседуем, играем в карты, шахматы, но все это делается как-то иначе. Не пойму почему.

— Ну если он заболел, это вполне естественно, ты не находишь?

— Да, разумеется, — с сомнением в голосе ответила Флер, — но мне кажется, дело не только в этом.

Она ничего не могла объяснить ему, так как и сама толком не знала.