Тут он остановился. Прижал обе руки к груди и закатил глаза. Потом, не отрывая взгляда от потолка, выставил вперёд правую ногу, поднял вверх руку и запел пронзительным своим фальцетом, от которого опять задребезжало стекло в оконце:

Как умру я, умру яааа, похоронять меняаааа...

К нему подошёл, бухая по полу спадающими сапогами, Кондрат, обнял его за плечи правой рукой, поднял вверх левую, и густым басом подтянул приятелю:

И никто не узнаааает, хде махилкаааа мааааяааа...

Дальше они продолжили хором, на два голоса:

И никто не узнает, и никто не придёть,

толькаааа ранней весноюууу

салавей прапаааааёть!

Тут они, от избытка чувств, задохнулись от рыданий на плече один у другого. Потом Балагула щёлкнул ковшом и объявил:

- Ещё песня. Про соловья...

Кондрат, не дожидаясь приятеля, тут же рявкнул, маршируя на месте, отчаянно молотя сапогами по прогибающимся половицам:

- Соловей, соловей, пташечкаааа...

- Дурак! - остановил его Балагула. - Не про этого. Про другого соловья.

Кондрат с готовностью встал на цыпочки, закатил глаза и завёл дурным голосом:

- Саааааалавееееей мой...

- Да про другого! - сердито топнул Балагула.

- Соловьиии, соловьиии...

Не дожидаясь пояснений, пел Кондрат.

- Ты лучше замолчи хотя бы на минутку! - обозлился Балагула. Подожди, пока я сам начну. Слушай:

На углу, на Греческой,

у моих ворот,

песней человеческой

соловей поет...

Тут с чувством вступил Кондрат:

А когда умрёт он

от пенья своего

много птичек будут

хоронить его!

На этом месте парочка захлюпала носами, но героически продолжила:

Много птичек певчих

про него споют,

на его могилку

перышко стряхнут...

Не выдержав, они всё же разрыдались, и закончили, захлёбываясь в этих горьких рыданиях, размахивая руками, один левой, другой правой, и отчаянно топая по полу ногами, тоже левой и правой, отчего изба пошла ходуном:

А моя могилка

пропадёт в снегу,

У!

Потому что в жизни

петь я не могуууу!... *

- Всё, всё! - бесцеремонно оборвал их Фомич. - Концерт окончен. Ты мне скажи, мил друг Кондрат, где это ты столько свечей... приватизировал?

Фомич показал на заваленный свечами стол.

- Где, где, - обиженно заговорил Кондрат, размазывая по физиономии слёзы. - Я их из каждой щёлочки выковыривал, по всем, самым тёмным закуточкам выискивал, я весь дом на четвереньках облазил... Эти свечи десятки лет терялись, да закатывались. А я вот взял и собрал бережно всё, что лежало...

- Всё, что плохо лежало, - поправил его Фомич.

- Ну и что? А пускай хорошо ложут! - обиделся Домовой.

- И когда ты, лодырь, говорить по-человечески будешь? Сколько времени бок о бок с людьми прожил, а ни читать, ни писать, ни даже говорить, правильно не научился.

- А чего я неправильно сказал?! Чего?! - запетушился Кондрат.

- Ну вот опять! - вздохнул Фомич. - "Ложут", "чего"...

- А чего там неправильно? - обиделся Кондрат. - Что я свечи беру? Так я и говорю, что пускай хорошо ложут, тогда искать не будут...

- Всё! - махнул рукой Фомич. - Иди отсюда. Забирай своего дружка плаксивого, и убирайтесь в свой погреб.

- А свечи? - деловито осведомился Домовой.

- А что - свечи? - не понял вопроса Фомич.

- Свечи все у тебя останутся?

- А зачем они тебе, полуночному?

- Так это... Мы там с Балагулой сидим... Читать учимся...

Кондрат отвел взгляд в сторону.

- Как же! Читать они учатся! - раздался сверху голос непоседы Кукушки, опять вылезшей из избушки.