- Всё Живому полезно, что в рот полезло, а бедной птичке даже маленького зёрнышка никто не даёт... - раздался голос Кукушки, которая высунула голову с хитрыми, живыми глазками из дверцы.

- Какое тебе зёрнышко, ты же механическая? - приподнялся Фомич. - И опять ты вылезла!

- Я, возможно, и механическая, но внутри у меня живая и трепетная душа! - гордо возразила Кукушка.

Под этот шумок я накладывал в миску кашу.

- А ты будешь? - спросил у Фомича.

- Я? - он удивился. - Нет. Я это... Я вприглядку. Сыт я.

И он отвернулся к стене.

Пожав плечами, я не стал настаивать, присел за стол, и наворачивал ложкой горячую кашу, жадно вздыхая ноздрями необыкновенно вкусный запах.

Фомич удовлетворённо покивал, глядя на то, как я уплетаю эту чудо-кашу:

- Ты кушай, кушай. Тебе в пути-дороге силы понадобятся... Много сил, - задумчиво повторил он.

Тогда я опять-таки не придал значения его словам, и весь их скрытый смысл стал мне понятен значительно позже. А пока...

- А пока мы добавим света, - потянулся Фомич. - Эй, Кондрат! Покажись, не таись. Знаю, что всё ты слышишь, не притворяйся! Вылезай, да свечи неси. Ты и так весь дом в подвал перетаскал, так теперь ещё и за свечи взялся. Давай быстро, старый безобразник. А если не выйдешь и свечи не отдашь, я приятеля твоего, дружка разлюбезного Балагулу, выгоню в лес, на Улицу. Там его место. Пускай живёт в дупле, да тебя за это благодарит...

Именно в этот момент со скрипом открылась крышка погреба, и оттуда выбралось, пыхтя и отдуваясь, забавное существо.

Глава седьмая

Кондрат и Балагула

У этого существа оказались совсем коротенькие ножки без коленок, с большими, почти огромными ступнями, с длиннющими ногтями на пальцах, которые загибались вниз и постукивали при ходьбе по полу, словно подковки цокали.

Руки были тонкие и длинные, с широкими, как две сковородки, ладонями. На пальцах рук ногти были ещё длиннее, чем на ногах. Но только сильно потёртые при ходьбе. Нет, существо не ходило на руках, просто ногти на руках были такие длинные, что с противным визгом скребли по полу и оставляли на половицах борозды.

Плечи существо имело узенькие-узенькие, над ними едва-едва возвышалась острая макушка, с реденьким пучком волос на самой маковке. Уши, треугольные и волосатые, торчали вверх.

Остальная часть головы находилась значительно ниже плеч, почти полностью закрывая грудь, а возможно и заменяя её.

В этой своей части голова имела чудовищно огромные щёки, отчего напоминала грушу, но больше всего впечатлял рот, особенно нижняя челюсть, похожая на ковш мощного экскаватора, только с выпяченной губой.

Всё это сложное сооружение покоилось на животе, тоже очень толстом, с задиристо выставленным вперёд пупком.

Существо развернулось пупком к Фомичу, и отмерив взглядом расстояние, процокало на середину комнаты...

Всё это время крышка погреба оставалась чуть-чуть приоткрытой, и оттуда за происходящим наблюдали два пронзительных глаза из-под лохматых бровей.

Существо же, выйдя на середину избы, старательно откашлялось, со звонким шлепком приложило руку к груди, вскинуло вверх другую, и...

И моя миска, вырвавшаяся из рук, точнее, выбитая этим могучим размахом, к моему великому сожалению полетела в угол.

Существо же, с оглушительным грохотом уронило на живот челюсть, словно замахнулось ковшом экскаватора, и из недр этой гигантской лопаты молнией вылетел невероятно длинный язык и метнулся вслед за миской...

Щёлк!

Миска прилипла дном к широкой присоске на конце языка. Зафиксировав миску, существо запрокинуло голову, выпростало содержимое в бездонную пасть гигантского ковша, после чего была возвращена на стол. Её можно было не мыть, она и так блестела.

Существо облизнулось, отцокнуло назад на два шага, опять приложило левую руку к груди и стремительно выбросило вперёд правую.