Но, заметив, что в руках у меня котелок, который подвернулся под руку, она быстро ретировалась за дверцу, пискнув на прощание, сохраняя за собой последнее слово:

- Это произвол!

Я опустился на скамью, и тут же подпрыгнул. Только сейчас я обратил внимание, что перед скамьёй, на которой спал, стояли в ряд уже несколько скамеек, на которых плотно, плечо в плечо, как патроны в обойме, сидели Домашние. Перед самой первой скамейкой, на полу, восседали Кондрат и Балагула. Кондрат сидел скрестив под собой ноги, а Балагула - выставив вперёд пятки, отчего когти на его ногах раскачивались перед самым его носом, угрожая расцарапать щёки. Подогнуть ноги он не мог, по причине отсутствия коленок.

У Кондрата от напряжения шишка на лбу буквально светилась, а глаза были выпучены, как у пьяного рака. Балагула уронил челюсть на живот, отчего язык выпал у него из пасти и свесился набок. Но он этого даже не заметил, так был увлечен просмотром.

Я от отчаяния схватился за голову, сам почувствовав, что покраснел, как флаг на баррикаде, и застонал, как от зубной боли...

В это время раздался скрип двери, и всех зрителей со скамеек как ветром сдуло по щелям и погребам. На пороге стоял Фомич.

- Ну что, я так и буду стоять на улице? - спросил он у опустевшей комнаты.

Тут же выскочила из часов Кукушка и услужливо произнесла:

- Проходите! Гостем будете!

- Я не сам по себе захожу, я по приглашению, - произнес Фомич уже слышанную мною вчера фразу.

- Ну и как, выспался? - спросил он меня.

- Выспался, - буркнул я, отворачиваясь.

- Видел я краем глаза твои откровения, - не выдержал Фомич.

Я в ответ опять застонал, яростно и протяжно, словно бурлак, в одиночку тянущий баржу, попавшую на отмель

- Ладно, ладно... - махнул рукой Фомич. - Забыли. Посмотрим, что дальше будет. Только смотри, кроме меня, двери никому не отпирать! С Домашними ты будь построже. Если что - можно и ложкой по лбу, иногда по-другому не слушают. Они народец сами по себе не злобный, но озорники жуткие. Однако, надо собираться. А то сегодня Нечисть и Чёрная Нежить суетятся больно. Гонцов куда-то посылали, готовят что-то, хотят напоследок счёты со мной свести. Большой у них на меня за эти годы зуб вырос.

- Может, не пойдёшь?

- Как не пойти? - удивился он. - Я - Ночной Воин. Это служба моя такая. Как мне от службы бежать?

- Что же это за служба такая - заброшенное кладбище охранять?

- Кладбище, Дима, это не просто Кладбище. Не просто место захоронения. Это память наша. Наши предки. Отсюда всё начинается. Если мы не будем помнить тех, кто до нас жил, тогда кто же о нас вспомнит? Тогда зачем мы все живём? Не для того же, чтобы забыли о нас, словно нас и не было.

- А почему Чёрная Нежить и Нечисть всякая за Кладбище воюет, им что за корысть от заброшенного людьми кладбища?

- Если Кладбище люди забывают, тогда на охрану этого Кладбища встаёт Ночной Воин. Как только удаётся Нечисти изгнать или победить Ночного Воина с Кладбища, так оно сразу же зарастает Травой Забвения. И там, где вырастает эта трава, воцаряется Царство Тьмы. А Тьма - это даже не мрак, не хаос. Это - Ничто. Беспамятство, вот что такое - Тьма. Понял теперь, для чего Кладбище охранять нужно?

- Понял, - кивнул я. - Это как рубеж, между Светом и Тьмой.

- Между Памятью, и Беспамятством, - согласился со мной Фомич. - А где Русский Воин встал - там и рубеж. Там Нечисти ходу нет. Воин при жизни Отчизну защищал, Родине служил, а после смерти - Память охраняет.

- А что же с Кладбищем без тебя будет, когда ты отслужишь? Зарастёт оно Травой Забвения?

- Другой придёт охранять, - уверенно ответил Фомич. - Может, как и я, любимую у Смерти воевать, может, милую сердцу могилку охранять.

- Это что же, каждое Кладбище силой оберегается?

- Не силой, Дима, - Любовью. Пока над кладбищем Любовь оберегом, оно и ухожено, и в людях Память жива.