Именно это и пытался втолковать ему Штельмах — безумие женщин в чудовищной хронике вырождения и сатанизма, теперь погребенное под стеганым одеялом Просвещения и шелками суеверий. И чем больше Гроувс читал, тем больше стыла у него кровь.

Он узнал о женщинах, которые напускают туман и раздувают пламя, дабы посеять смуту, которые принимают вид благочестия, скрывая свои пагубные намерения. Читал о симптомах одержимости — порочном воображении, феноменальной силе, измученном виде и способности говорить на литературной и грамматически правильной латыни. Неоднократно натыкался на упоминания об инкубах, ненасытных демонах, которых ведьмы часто призывают для утоления своей похоти, а те отдают им приказания и являются иногда в облике людей, иногда сатиров, а бывает, что и в образе зверей или призраков. Изучил ужасное фамильное древо демонов, включающее воздушных демонов, которые мастерят себе тела из сгущенного воздуха ада и крадучись бродят по земле, выискивая жертвы; водяных демонов, которые спокойно живут с женщинами до тех пор, пока их вдруг необъяснимо и необратимо не охватит гнев; огненных демонов, которые выходят только по ночам и убивают прохожих дыханием или прикосновением. И с участившимся пульсом он читал о metamorphosis, теории, принятой Фомой Аквинским и одобренной Августином, согласно которой дьявол создает в голове ведьмы образ и из этой нематериальной субстанции сплетает себе второе тело, неотличимое от реального существа.

Когда он закончил, его блокнот пестрел всякого рода жутковатыми загадками: там было все — от того, как найти stigmata diaboli (знаки дьявола, чаще всего располагающиеся в укромных местах), солебоязни демонов и списка молитв, отгоняющих всякую нечисть, до многочисленных напоминаний себе проверить места будущих убийств на наличие капель воска (утверждалось, что дьявол имеет обыкновение вставлять горящую свечу в анальное отверстие). Когда он вышел из библиотеки, голова его кишела жуткими видениями; он был убежден, что Эдинбург — отличная семинария для ведьм и дьяволопоклонников, и всерьез размышлял, имеет ли право добиться у Эвелины признания с помощью раскаленного железа и плети из сыромятной кожи.

Подойдя к дому, он заметил болезненного вида мальчишек, они прыгали через скакалку возле самой его двери.

Детские голоса, противодействуя магической формуле вечерней молитвы, которую он бормотал впервые за пятьдесят лет, кружились и сплетали вокруг него видения оргий, шабашей и ритуальных убийств, лязгая, как печатный станок Артура Старка, врывались в его грезы и не отступили, даже когда он с гудящей как колокол головой и бьющимся в горле сердцем пересекал по-кладбищенски тихую Принцеву улицу и шагал мимо суетящихся рыночных торговцев и назойливых разносчиков пирожков. Он шел прямо в Старый город, где за Эвелиной постоянно наблюдали; и усердные филеры, не делая тайны из своего присутствия, сообщали о таинственных тенях в ее окнах и странных шумах в комнате (правда, они ничего не могли доказать, так как каждый раз, постучавшись в дверь, находили ее в одиночестве, растрепанную, словно со сна, и видели одинокую, тускло горящую на столе свечу). Ее соседки тоже говорили о странностях, о том, что она вела необычный образ жизни, часто ходила гулять по ночам и питала странную привязанность к бездомным животным. Все это, конечно, не годилось для суда, но и не умаляло подозрений Гроувса, что он имеет дело с женщиной в состоянии полного психического расстройства, которая обязательно еще задаст не одну загадку, причем самого темного, дьявольского свойства.

Но, когда они поднимались по Кэндлмейкер-рау, Прингл, к его удивлению, развернулся и направился на Каугейт, а оттуда к ближайшему моргу, не раз фигурировавшему в его ночных кошмарах.