— Объясните.

Старик произнес с наслаждением обреченного:

— «Я уйду на дно и буду копить силы, а когда вернусь, хотя бы и в вечности, свершится великая месть, и никакой пощады не жди».

— Кто это сказал?

Но Линдсей, не обращая на него внимания, продолжал:

— «Несправедливо наказывая, вы только разбудили, но не уничтожили меня, так как, разбивая зеркала, лишь создаете тысячу новых отражений…»

«Эти слова старик произносил как молитву, но при этом ухмылялся, и я решил, что он самый ненормальный из всех ненормальных, кого я встретил за время этого ужасного следствия. Он долгие годы жил, не вылезая из болезней, с одной лишь безумной целью быть строго, суровой рукой наказанным до того, как умрет».

Гроувс пытался обуздать свое нетерпение.

— Кто вам это сказал?

Линдсей слабо усмехнулся, довольный тем, как ему удается уходить от ответов.

— Она это сказала — агнец.

— Вы сказали, что это был мужчина.

— Слова его. Но я не говорил, что это он произнес их.

— Тогда кто, кто их сказал? Дьявол?

Через пергаментные ноздри Линдсей втянул воздух.

— Лучше спросите у нее, инспектор. И молитесь, чтобы она не спала.

— У Эвелины?

Никакого ответа.

— Вы говорите об Эвелине Тодд?

— Вы видели ее? — вдруг спросил Линдсей. — Встречались с ней? Какова она собой? Красивая?

Теперь не ответил Гроувс.

Линдсей с удовлетворением кивнул.

— Знаете, остальные думали, что она умерла. На море. Думали, что она погибла, но мне-то было лучше знать. Она была слишком сильной, чтобы умереть. Это я ее выбрал, понимаете, я первый привел ее в такое состояние. Она нарисовала мелом тварь…

Он погрузился в воспоминания.

— Это безумие, — заключил Гроувс.

По правде сказать, больше всего ему хотелось уйти, ибо с каждой минутой он все сильнее чувствовал присутствие какой-то заразы, чего-то такого, что действительно находится вне человеческой юрисдикции. Каждый из намеков Линдсея вроде бы должен был приближать его к откровению, которое Гроувс вряд ли сможет вынести, но он хотел вытащить его из самой Эвелины и бесчисленное количество раз мысленно рисовал эту сцену.

— Я вернусь, — предупредил он, — и если для того, чтобы вы заговорили, необходимо привести всех констеблей, я их приведу.

Линдсей покачал головой:

— Я не уеду из города, инспектор. Хотя весьма рекомендую сделать это остальным.

— Кому — остальным? Зеркальному обществу?

Но Линдсей опять не ответил, и, уходя, Гроувс оставил у дверей констебля, которому поручил следить за всеми передвижениями старика. Если общество решит собраться в последний раз, он хотел знать об этом немедленно: это могло многое прояснить. Инспектор быстро вернулся в главное управление, схватил пачку писем, только что доставленных из Ирландии, и вызвал Прингла.

И вот теперь, стоя в темном коридоре перед выщербленной дверью Эвелины, пытаясь справиться с напряженными до предела нервами и с отвращением вспоминая дьяволицу из своего сна, о котором никому не мог рассказать, он занес сжатый кулак, чтобы все услышали «Мощный удар инспектора Гроувса».

ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.

Канэван был столь же доволен, сколь и напуган. При всей своей нереальности Зверь был слишком реален, слишком от мира сего, чтобы его можно было отрицать, и это, конечно, реабилитировало Эвелину, даже в глазах скептически настроенного Макнайта. Ведь не могла же она видеть сны или даже просто спать сразу после того, как в таком возбуждении покинула «Крипту поэтов».