«Мой хозяин, он хочет слышит опять эта музыка».

— Опять? — смущенно спрашивает Эйнсли. — Ваш хозяин меня уже слышал?

«Дни раньше мой хозяин он смотрел тебе».

— Он видел меня в Кумаси?

«Он смотрел тебе джунгли, место, где ты приходишь».

Эйнсли моргает, соображает.

— Мальчик? Ваш хозяин — мальчик?

Жрец кивает, и Эйнсли почему-то становится холодно.

— Я бы с удовольствием сыграл для вашего хозяина, — с трудом произносит он, — но у меня мало времени.

«Играй мой хозяин он слышит эхо».

Этот ответ озадачивает Эйнсли еще больше, и он просит жреца повторить его несколько раз, чтобы быть уверенным, что все понял правильно.

— Где?.. где ваш хозяин? — нахмурившись, спрашивает он.

«Мой хозяин он ты видишь тут», — отвечает жрец и подносит руку к глазам.

— Дни, проведенные в приюте, Эвелина… Что вы видите?

— Сверток… туго перевязанный.

— Но я пытаюсь вызвать конкретные воспоминания, Эвелина.

Тишина.

— Вы помните случаи с мелком?

Тишина.

— Вы помните хоть что-нибудь, связанное с мелком?

Лицо Эвелины было совершенно неподвижно, как будто она даже не слышала вопроса.

Макнайт выдохнул.

— Важно, чтобы вы перенеслись в те дни, Эвелина. Атмосфера, разговоры, эпизоды, ощущения — мы можем попытаться их отомкнуть…

Никакого ответа.

— Вы не помните, как пугали других девочек своими фантазиями? Не помните тех ужасно холодных ночей, когда вас согревала единственно сила вашего воображения?

Полное молчание.

— Очень грустно, Эвелина. Мне кажется, вы согласились на это действо, понимая, что умалчивать ни о чем нельзя. Что нужно снести все барьеры. Не хочу настаивать, не хочу также вытягивать из вас что-либо силой, но напоминаю, что без вашего полного содействия мы не добьемся успеха. Если вы меня понимаете, пожалуйста, кивните.

Длинная пауза, но в конце концов она кивнула.

Макнайт прочистил горло.

— Вы помните мелок? — снова спросил он.

Тишина.

— Своих подруг? Содержателя приюта? Того, кто вас оттуда забрал?

Ни слова в ответ.

Макнайт вздохнул:

— У меня опускаются руки, Эвелина.

— Я никогда не пересекалась с ним, — упорствовала Гетти Лесселс. Тряпка, служившая ей носовым платком, совсем намокла, она без конца теребила ее в руках. — Он все обсуждал с Линдсеем и со Смитоном, не со мной. Он не хотел, чтобы о нем что-то знали, таился, это было очевидно. Делал свое дело и уходил.

— И что это было за дело? — спросил Флеминг.

— Они… они не говорили об этом с такими, как я.

— Но что-то же они должны были вам говорить.

— Ничего.

— Ну хватит, мадам.

Почему-то ясно ощущая свою власть, Гроувс снова вмешался:

— Никто вас не обвиняет, — сказал он. — А мистер Эйнсли уже мертв. Так что, прошу вас, продолжайте и говорите все. Так или иначе, это скоро выйдет наружу.

Она подняла на него глаза, в которых теплилась растревоженная совесть. Она в самом деле отчаянно хотела очистится, раскрыться, чем бы это ни кончилось.

— Что они говорили вам об Эйнсли? — продолжал Гроувс. — Вы, конечно, знаете больше, чем сказали до сих пор.

Лесселс колебалась, преодолевая последнюю волну сопротивления.

— Только то, что…

— Да?

Она стиснула тряпку.