Гроувс уловил повелительную интонацию и в другой ситуации дал бы отпор из принципа. Но в такой обстановке он чувствовал себя довольно неловко, да еще эта ошеломляющая манера Хогарта, и в результате инспектор поймал себя на том, что почти против своей воли сел на предложенный стул. Гроувс уже видел актера — он пришел под конец представления и с нетерпением дожидался конца «Известнейших ролей», жалея, что пропустил ослика, но теперь Хогарт показался ему страшнее, чем на сцене.

— Вы раньше бывали в театре, инспектор? — поинтересовался актер.

Он не подал руки, но глаза его излучали тепло.

— Нет, впервые, — признался Гроувс. — Но он долго был закрыт.

— Я имею в виду театр вообще. Театр, отец грез. Неужели вам никогда не доводилось погружаться в зрелище, чтоб скрасилось мучительное время?

— Я ходил ребенком. И у меня болела голова от светильников.

— Теперь мы пользуемся электрическими лампами накаливания в стеклянных плафонах, — гордо сказал Хогарт. — Только огни рампы еще газовые. Нагое пламя действительно бич театра.

Излишне было упоминать театр «Ройял» на Броутон-стрит, имевший отвратительную привычку сгорать каждые десять лет.

— У полицейских мало времени на такие пустяки, — заметил Гроувс. — Хотя я видел вас раньше в костюме негра.

Хогарт, словно отвечая на реплику, принял театральную позу.

— Он вторит мне… как будто таит в уме чудовище такое… что страшно показать.

Своим дубленым голосом он обращался к какой-то воображаемой аудитории, слова повисали в воздухе и медленно рассеивались, он непрестанно заламывал руки, и у Гроувса сложилось впечатление, что актер ждет аплодисментов или еще какого-нибудь проявления благодарности. Но он только поворчал.

— Вы слышали об убийстве на вокзале Уэверли, сэр? — спросил он, не испытывая ни малейшего желания терять время.

— Весть горькая, — Хогарт уронил голову, — каковая воистину перевернула меня.

— Что вам известно об этом?

— Убийство подлое, бесчеловечное, неслыханное. Люди полны страха; говорят, Эдинбург стал вместилищем кошмаров.

Гроувс был оглоушен таким красноречием, но он всегда подозревал, что артисты сумасшедшие.

— Говорят, что вы были близким другом покойного, мистера Джеймса Эйнсли.

— Пф-ф, — фыркнул Хогарт. — Кратковременное знакомство, в лучшем случае друг непрочный.

— Итак, вы утверждаете, что он не был вашим другом?

— Близким другом он не был никому, инспектор. Позор часто стучался в его двери, и я всегда подозревал, что в конце концов вероломство, злой обман убьет его. И все же черт должен получить по договору, он очень неплохо играл джентльмена, умело применяя реквизит, на который так падки незрелые умы.

Гроувс решил проявить нетерпение:

— Это очень серьезное расследование, сэр. Вам следовало бы пойти нам навстречу.

— Это мой долг, инспектор, а я блюду свой долг, как блюду свою душу.

— Я бы хотел знать, как вы с ним познакомились.

Хогарт опять решил блеснуть монологом — правда, покороче:

— Я играл в «Ройял» Ришелье, хотя самым громким моим успехом была роль Толлевея в «Моем черном глазе». Может быть, вам доводилось слышать, инспектор?

Гроувс покачал головой.

— Невероятная штучка. «Панч» писал, что это лучше, чем «Кто заговорит первым». Но замечаю, вы смотрите без внимания, зеваете, слушая мои слова. Позвольте мне пробудить утомленную память.