— Не возражаете, если мы поднимемся? — спросил Макнайт и, не дожидаясь ответа, пошел к лестнице, ведущей на Кэлтонский холм.

Они быстро поднялись и очень скоро оказались на вершине посреди взгромоздившихся здесь готических и греческих памятников.

— Платон говорил, что внутри каждого из нас дремлет неуправляемый дикий зверь, который просыпается, когда мы спим, — заметил профессор, всматриваясь в дорические колонны Национального монумента, незавершенного эдинбургского Пантеона. — И что мостом между миром разума и миром материи является душа.

— Которую вы уже приравняли к воображению.

— Знаете… — сказал Макнайт и помолчал, раскуривая трубку. — Всю жизнь я хотел найти этот мост. Я хотел верить в воображение такой силы, чтобы оно было способно разорвать все оковы и снести все препятствия и барьеры. Я всегда воспринимал его как нечто совершенное по красоте, наделенное божественной силой. Но я помнил о диком звере, и вот мне интересно…

Минуту они смотрели на облако, принявшее форму головы дьявола, который решил проглотить солнце, но оно тут же расплылось.

— Не возражаете, если мы еще поднимемся? — спросил Макнайт.

Канэван пристально вгляделся в пустоту воздуха:

— На небо?

Но Макнайт уже спускался по лестнице, и Канэван попытался скрыть испуг. Если этой прогулкой профессор и преследовал какую-то цель, то ирландец все еще не понимал какую.

Они обошли дворец Холируд с его марширующими караулами и уличными фонарями, увенчанными золотыми коронами, и двинулись через пустынный парк.

— Скалы Сэлисбери, — сказал Макнайт, указывая на конечную цель их путешествия. — Место рождения геологии.

Они решили не осматривать угрюмые вершины, где Джеймс Хаттон впервые сформулировал свою теорию о том, что пирогенные скалы имеют вулканическое происхождение и намного старше любого библейского календаря, и наконец Канэвана осенило: профессор целенаправленно провел его по маршруту истории человеческого разума — от маски современности через Средние века и Древнюю Грецию к обнаженному лику первобытной истории; пожалуй, по единственному в мире городу, где такое было возможно за одну воскресную прогулку. Они поднялись по скалистой тропе, носившей название Радикальной.

— Если снять все слои разума, — сказал Макнайт, хватая воздух ртом, — обнажатся те, где обитает первобытная душа. Мы ищем в наших чистых инстинктах Бога, но на самом деле боимся найти там дьявола.

Они остановились высоко над раскинувшимся городом, прижавшимся к неровным скалам, и Макнайт передал свой котелок Канэвану, чтобы промокнуть выступивший на лбу пот. Но когда ирландец возвращал шляпу профессору, резкий порыв ветра вырвал ее у него из рук. Котелок взвился как птица.

Испугавшись, Канэван хотел было броситься за ним вниз по тропе, но Макнайт схватил друга за руку.

— Это всего лишь шляпа, — сказал он. — Если Богу угодно, чтобы мы нашли ее, то мы ее, конечно, найдем.

Канэван в недоумении подался назад.

— Опять Бог?

— Или дьявол, — печально признал Макнайт, и они стали смотреть, как шляпа, подхваченная мощной струей воздуха, понеслась вдаль через море церковных шпилей и каминных труб Старого города и исчезла в зыбкой завесе тумана. — Первобытный разум, философия греков, дисциплина Церкви, революционные течения современной философии… все они постоянно возвращаются к Богу и дьяволу. — Его голос понизился до колдовского шепота. — Я пытаюсь распознать природу добра и зла, и в тумане они кажутся мне неразличимыми. Я хотел быть великим философом только для того, чтобы наблюдать, как мои философские системы сами себя пожирают.