— Душераздирающая.

— Да. Невинная девочка приписала личностные качества обычным тряпкам и глине. И конечно, любой компетентный врач сможет доказать, что у куклы никогда не было пульса, что это неразумная материя, что она никогда не была живым существом и, стало быть, никогда не умирала. И все же губительные эмоции девочки нельзя отбросить как вовсе нематериальные. Мы инстинктивно понимаем, что это не так, а доказательством служит метафора, которую вы сами только что использовали, — «душераздирающая».

Канэван задумался.

— Тот же самый компетентный врач, составивший протокол судебно-медицинского исследования куклы, докажет, что сердцу девочки, или моему собственному в связи с этим, не было внесено реального вреда. Кроме учащенного пульса, конечно.

— О, я готов утверждать, что дело обстоит куда серьезнее. Существуют глубокие травмы, которые мы пока не в состоянии оценить точно. Итак, я утверждаю: девочку пырнули ножом, удар которого, хоть сто раз воображаемый, не менее мощный, чем удар тесака мясника, и в состоянии нанести раны, пожалуй, еще более глубокие.

— Это сфера психологии.

— Может быть, если бы девочка была реальна, — сказал Макнайт, — но она вымышлена. Метафизический вымысел моего воображения, плод которого, позволю себе заметить, произвел на вас физическое воздействие. Теперь многократно умножьте это воздействие и спроецируйте на реальность. Приложите к какому-нибудь большому горю и попытайтесь представить себе силу отчаяния. Если утрата куклы может поразить девочку как нож, вообразите себе, каким смертоносным оружием может воспользоваться вполне зрелый человек.

Суммировав все высказывания профессора — об ответственности того, кто видит сны, об измерениях разума, о дьяволе бессознательного, — Канэван, кажется, понял.

— Вы хотите сказать, — с сомнением в голосе спросил он, — что три человека были убиты гневным импульсом?

Он ждал, что Макнайт рассмеется, но ответом ему было пугающее молчание.

— Боже мой. Неужели ирландская девушка? Которая видит сны?

Молчание.

— Вы серьезно подозреваете, что она имеет к этому отношение?

— О, я почти убежден, что да. Вопрос только в том, в какой степени.

— Вы шутите.

Макнайт улыбнулся:

— Я решительно серьезен.

— Но как же? — спросил Канэван. — Как вы можете это утверждать? Ведь нам так мало известно!

Макнайт снова ушел от прямого ответа. Они прошли через залитый кровью вокзал Уэверли, где совсем недавно по воскресеньям начали ходить поезда, но даже на платформах было необычно тихо.

— Мир кажется устойчивым и абсолютным, — сказал он. — Упорно и неизменно реальным. И все же я прошу вас подумать о том, какова в процентном соотношении доля реальности, сконструированная исключительно нашим воображением.

Канэван почувствовал, что его ведут вниз по очередной длинной извилистой тропе, и решил твердо стоять на бесспорных положениях.

— Человек не может ходить по воде, — сказал он, — даже если не осознает, что это вода.

— Да, — засопел Макнайт. — Но только потому, что он безнадежно ограничен, считая себя человеком.

Свернув за главный почтамт, они пошли к улице Ватерлоо-плейс. Старый город, где Канэван не встретил больше ни одной бродячей собаки, остался позади, и он решил, что опасность миновала. Он был слишком расстроен и не мог сосредоточиться на своей вине и даже на жалости.

— Не возражаете, если мы поднимемся? — спросил Макнайт и, не дожидаясь ответа, пошел к лестнице, ведущей на Кэлтонский холм.