Гроувс смотрел, как они, худощавые, со впалыми щеками, после многих часов, проведенных на ногах (они зажигали фонари вечером, частично гасили их ночью, частично на рассвете, и чинили днем), сидели теперь рядком в комнате для опознания главного управления полиции (где отчитывались каждый день и за опоздание подвергались суровым штрафам), развалились на скамейках, притулившись к стене, благодарные за любую возможность отдохнуть. Он узнал Эгнуса Нортона, старого неофициального вождя племени; Пэта Кемплея, который, обходя свой участок, распевал арии с видом знаменитого тенора, и даже Герберта Сизлека, маленького фонарщика-поляка, который когда-то помог ему задержать вора («ШАРМАНКА КУРТИЗАНКИ»), Других он знал только в лицо и почувствовал, как они напряглись под его взглядом и заняли оборону. Одетые кое-как, в измазанных сажей комбинезонах, полотняных куртках, непромокаемых накидках и протертых на сгибах кепках, бледные как один, они, несмотря на свой низкий статус, имели странное родовое достоинство, которое выставляли напоказ как непробиваемый щит. Они не были замечены в каких-либо скандалах, хотя обходили улицы по ночам; несмотря на все неудобства, они любили свою работу; невзирая на бессонные ночи, по своему темпераменту они явно были не способны на безудержный гнев; их все любили, особенно дети, которые цеплялись им за ноги и напевали: «Светлячок, светлячок, длинные ноги, кривые колени, зажги фонарь!»

А потому Гроувсу было трудно представить, что они виновны в убийстве, вообще в чем-то нехорошем. Светлячки едва ли обладали достаточной физической силой, чтобы нанести такие зверские удары, а недостаток интеллекта лишал их способности исчезать со сверхъестественной скоростью. С другой стороны, он мало общался с ними долгие годы, хоть и знал, конечно, о подспудном напряжении в их рядах. Это были не лучшие для фонарщиков времена. Злостный электрический свет, уже сверкавший на парижских бульварах и в театральных районах Лондона, подползал все ближе к северу. В Бирмингеме фабричные рабочие всю ночь трудились под навесными дуговыми лампами. В Шеффилде один спортивный клуб провел футбольный матч в их вселяющем ужас свете. На Всемирной выставке в Эдинбурге несколько месяцев назад во время демонстрации свечей Яблочкова дамы раскрывали зонтики, защищая глаза. Над платформами вокзала Уэверли уже повесили семнадцать электрических фонарей, а на Принцевой улице, где газовых фонарей было так много, что газету можно было читать на ходу, в 1881 году на трехмесячный испытательный срок поставили электрические, такие яркие, что Эдинбург был провозглашен «страной полуночного солнца». Преимущества электрического света, как подчеркивали «прогрессисты», были очевидны: он был мощнее, надежнее, дешевле и существенно чище. Газовые заводы, необходимые для питания старых фонарей, считались опасными, и редакционные колонки сеявших панику газет утверждали, что один-единственный взрыв в Холируде может сровнять с землей весь город подобно каким-нибудь современным Помпеям. В жажде перемен, какого-то запланированного прогресса никто не хотел признавать, что новый свет, даже затемненный алебастровыми плафонами и подвешенный на высокие, похожие на виселицы кронштейны, более суров, агрессивен и ничем не напоминает мерцающее пламя, согревавшее сердце человека со времен неандертальцев. И в его аннигилирующей яркости весело насвистывающий светлячок, гордо шагая по своим исхоженным тропам, впервые задумался о собственном вымирании.

Гроувс смотрел, как Леонард Клейпоул, инспектор городского совета по освещению, одернул мундир, призвал собрание к порядку и потребовал отчета о поломках и установке новых фонарей.