Тибетец жестом предложил им войти в тесное помещение справа, освещенное несколькими свечами и рассеянным светом из крошечного оконца. Все здесь несло на себе отпечаток монашеской аскезы, дышало безыскусной простотой. Неприятный запах ячьего сала и сладкий аромат благовоний будто соревновались друг с другом, смешиваясь в дыме, который сизым облачком поднимался над древним чугунным очагом. Пламя горевших в нем углей лизало желтыми языками закопченные бока старого чайника, отбрасывало пляшущие блики на стены и потолок, оживляя сумрак комнаты.

Они сели на скамью, покрытую красными ковриками с рисунком, напоминающим живопись танка. Монах взял чайник и наполнил из него две чашки.

— Cha she rognang, — протягивая их гостям, сказал он.

Это был чай с салом яка.

— Спасибо, — Томаш и виду не подал, но внутренне содрогнулся от перспективы отведать вкус маслянистого напитка. Посмотрев на Ариану, спросил: — Не помнишь, как по-тибетски «спасибо»?

— Thu djitchi.

— Ну да, точно, — и с поклоном с сторону монаха повторил: — Thu djitchi.

— Gong da. — Тибетец улыбнулся, обратив к гостям ладони обеих рук, словно просил не беспокоиться и оставаться на месте, и исчез.

Прошло, наверное, минут двадцать.

Монах вернулся не один. Он сопровождал чрезвычайно худого и маленького, согбенного ламу, который шел, опираясь на посох. Его правое плечо было обнажено. Более молодой монах помог своему старшему собрату опуститься на подушку. Они обменялись несколькими словами по-тибетски, после чего молодой с почтительным поклоном удалился.

В комнате установилось молчание.

Слышался лишь птичий щебет на улице да негромкое потрескивание углей в чугунном очаге. Томаш и Ариана смотрели на вновь пришедшего, который, сидя на огромной подушке, казался совсем крошечным и тщедушным. Старец поправил пурпурную ткань «тасена» и выпрямил спину. Глаза его затуманились, взгляд потерялся в бесконечности.

Молчание продолжалось.

Лама, похоже, то ли забыл, то ли не ведал о существовании чужестранцев. Возможно, старец медитировал или впал в транс. Томаш и Ариана, которых это одновременно и озадачивало, и забавляло, недоуменно переглядывались, не зная, как поступить. Может, им следует заговорить первыми? Или, может, он незрячий?

В полном безмолвии прошло минут десять.

Старый монах пребывал в прежней позе — недвижимый, с потухшим взглядом, мерно дыша. И вдруг словно чья-то невидимая рука пробудила его — он вздрогнул и вернулся в действительность.

— Я бодхисаттва Тензин Тхубтен, — сообщил он любезным тоном на поразительно совершенном английском языке с британским произношением. — Мне сказали, вы ищете меня, чтобы я указал вам путь.

Томаш с облегчением вздохнул. Наконец-то он его нашел, отправителя загадочной открытки, найденной в доме профессора Сизы.

— Меня зовут Томаш Норонья, я профессор истории Нового лиссабонского университета. — Португалец указал в сторону Арианы. — Это Ариана Пакраван, специалист по ядерной физике Министерства науки Ирана. — Он склонил голову. — Благодарю, что вы приняли нас. Мы проделали долгий путь, чтобы оказаться здесь.

У монаха слегка дрогнули губы.

— Вы пришли, чтобы я вас просветлил?

— В определенном смысле.