— Случилось, — эхом повторила Маша. — Я отдалась твоему мужу.

Она с трудом выговорила это и выдохнула, как будто выпустила из себя скопившийся внутри и не находящий выхода воздух. Но это был смрадный воздух. И теперь уже Таня задохнулась.

— Ты? Ты тоже предала меня?!

— Тоже? — с вызовом выговорила Маша. — Ты имеешь в виду несчастного Михаила, которого просто взяла и приговорила? Без суда и следствия. Кто ты такая, чтобы даже не судить — как раз на суд ты себе времени не отводишь, — а карать других? Почему ты даже не дала мне возможность оправдаться, попросить у тебя прощения? Человек без недостатков? Та, которой не в чем себя упрекнуть. Тогда дай мне автограф, потому что прежде я ошибочно полагала, что подобных людей на свете нет!

Какой-то частью сознания Таня понимала, что Маша допускает такой тон и даже нападает на нее всего лишь от волнения. Ее мозг срабатывает на самозащиту, но рассуждать и оправдывать сестру она больше не могла, потому что какая-то первобытная ярость бросилась ей в голову. И здесь уже ни о каком трезвом рассудке не могло быть и речи.

— Так ты хотела попросить у меня прощения? И поэтому ты поишь меня своим поганым ликером из таких вот миленьких рюмочек?

Она с яростью метнула ни в чем не повинный хрустальный сосудик в стену, и на ней расплылось мокрое пятно.

— У тебя моющиеся обои, — сквозь зубы процедила Таня, — так что прощения за испорченный интерьер я не прошу!

Она увидела испуганные глаза Маши, но поняла, что это испуг не сестры, а врача, который неправильно рассчитал дозу лекарства для своего пациента. Что она ждет от Тани: обморока, истерики?.. Она встала и пошла прочь.

— Таня, — прозвучал за спиной слабый возглас сестры, но она не обернулась.

Кто-то внутри ее тщетно вопил: «Что ты делаешь, опомнись!» Но она не остановилась, не одумалась. Чего тогда было приставать к Маше: расскажи да расскажи. И еще позволять себе красивые жесты вроде того, что она заранее сестру прощает. В таком случае надо быть готовой ко всему…

К счастью, Шурка не видела, как она вбежала в дом, как и ее перекошенного лица: Маша! И Маша тоже!

«Тоже» было понятно ей, а другим она бы не стала объяснять. «Тоже» — значит Тане на роду написано быть предаваемой самыми близкими ей людьми.

Сначала любимый муж, а теперь сестра…

Причем Таня не думала, что ей изменил Ленька. Если честно, она этому и не удивилась. Тем более стало ясно, что он на Машу смотрит недаром, вспоминает минуты сладостные… Ишь, она говорит как пишет!.. Она, значит, выпила лишнего, а так бы, по-трезвому, — ни-ни!

Вот, отвлеклась…

Ах да, ее не покоробила супружеская неверность и второго мужа, а поступок сестры не то чтобы поверг в изумление… опять странная книжная фраза. Определенно, сегодня у Татьяны склонность к литературным штампам прорезалась, раньше вроде за собой не замечала.

Но не будем обращать внимания… Значит, говоря обычным языком, произошло то, чего Таня не ожидала, и от этого в ее душе светлый образ сестры померк. «Маша, святая, чистая, страстотерпица… Не останавливайся, продолжай про страстотерпицу… и где только это слово откопала!… оказалась обычной… Эй, не очень-то словами разбрасывайся! Выбирай выражения. Обидели ее…» Выходит, Таня так и считала, что страстотерпицей сестра будет всю оставшуюся жизнь? Ей как бы на роду написано. А Тане — быть высшей судией. Поскольку она — святая Татьяна. Интересно, есть такая святая?

— Подлость, какая подлость! — повторяла, расхаживая по своей спальне — здесь никто ее не застанет врасплох, — Таня, но уже без прежней убежденности.