|
— Но представь себе, мне здесь нужен именно ты! И это, заметь, приказ, обсуждению не подлежащий. Знаешь, почему именно ты? Потому что мы, прокуратура, заинтересованы как никогда в полном и максимально объективном расследовании этого дела. А теперь угадай с двух раз, почему именно так, почему я обращаю на этот тухляк, как ты выражаешься, особое внимание? Молчишь? Ладно, не напрягайся. Подскажу сам. Да потому, что никак нельзя исключить вероятность, что очень скоро нам придется заниматься именно тем, о чем ты тут бормотал несколькими минутами раньше.
— Та-ак. О чем же я таком замечательном здесь бормотал? Это насчет Ходорковского, что ли? Насчет расприватизации, да? — Вот именно, — кивнул Константин Дмитриевич. — Представь возможный расклад: каша еще только заваривается, а ты уже отчасти в теме и даже лично знаком с основным фигурантом. Сечешь? — Ферштею, — вздохнул Александр Борисович и подумал: «В конце концов, если добавить ко всем моим делам еще одно — будет обременительно, конечно, но ничего, выживу… Однако, граждане, — риторически обратился он к воображаемым слушателям, — отбросив всякие туманные гипотетические перспективы вроде той, что посулил сейчас Костя, скажите мне, положа руку на сердце: разве ж это дело — стрелять из пушки по воробьям? То есть пушка — это я, старый следовательский волк, а воробей… Воробей — это не Соболевский конечно же и не погибший гонщик, которого по-настоящему жалко, а само это дело, его незначительный масштаб…»
— Выходи, мокрощелка! Здоровенный детина отворил дверцу «БМВ». Худенькая девочка-подросток с длинными, струящимися вдоль спины льняными волосами послушно вышла. — Что стоишь? Солдат спит, служба идет? Пошла! Забыла, где дверь? Девушка шагнула к добротной дубовой двери частного особняка на окраине Парижа. Короткая трель звон ка-колокольчика. Мужской голос по-французски прогнусавил: — Это вы, Поль? — Да, мсье Гордон, — ответил детина. — С Марией? — Да. Детина отступил от зрачка камеры видеонаблюдения, показывая девушку. — Хорошо, входите. Пара вошла внутрь тихого, пустынного дома. Сверху, со второго этажа, послышались шаги. Кто-то спускался по широкой лестнице. Девушка начала дрожать. — Ты мне это брось! — заметив состояние подопечной, прошипел детина. — В первый раз, что ли? — Поль, поговори с ним! Он же истязает меня! Каждый раз чуть живая возвращаюсь… — Ты что, рехнулась? Он наш постоянный клиент! У него бабки столбом стоят! Истязают ее. Скажите, барышня нашлась. Он тебя второй год истязает — и ничего, жива, босявка. Так что потерпишь, не маленькая! Нюхни беляшки — и вперед с песнями. Добрый день, мсье! — лучезарно улыбнулся детина, переходя на французский. Слова эти были адресованы жирному, маленькому человечку лет семидесяти, одетому в длинный шелковый халат. Толстяк плотоядно поглядывал на девушку: — О, Мария! Шарман! Рад видеть тебя, мой воробышек! — Добрый день, мсье Гордон, — прошептала девушка. — Маленькая моя! Гимназисточка! — улыбался слюнявым ртом старик. — Идите, Поль. Приедете за ней завтра утром. — В девять? — В восемь! В девять приходит мадам Женевьева. Не хватало, чтобы прислуга увидела здесь проститутку! Идите же, вы крадете мое время! Поль понимающе улыбнулся и исчез. Толстяк тут же ухватил девушку за руку, потащил вверх по лестнице. — Идем, моя крошка. |
