Атаман двинул Еремину кулаком в лицо, да так сильно, что несчастный только охнул и упал на землю без чувств.

— Ах ты, вражина. Ах ты, врак. Червяк навозный!

Взбешенный, Донской замахнулся камчой, но чья–то железная

рука остановила его. Он обернулся и увидел перед собой урядника Петра Белова.

— Будя, поостынь, Данила! — спокойно сказал Белов. — Не со зла он, а по тупости своей, ручаюсь!

— Что такое? — заорал атаман, смерив урядника полным ненависти взглядом. — Ты что? Приперся ко мне незваным, да еще встреваешь куда ни попадя?

— Петро, вступись, защити, — размазывая по лицу слезы, взмолился Еремин. — Ты ж знаешь, что я не могу чего худого супротив своих замысливать!

— На кой черт ко мне заявился? — спросил Донской, злобно глядя на Белова.

— По делу безотлагательному, — так же спокойно ответил урядник.

— По какому, говоришь? — прорычал атаман.

— По государеву, безотлагательному. Губернатор нарочного с пакетом прислал!

— А чего он меня не сыскал?

— А я почем знаю. Подскакал к моим воротам и кликнул меня, даже с коня не слезая.

Донской схватил пакет и разорвал его дрожащими пальцами. Дочитав документ до конца, он вложил его в пакет и уже спокойно спросил:

— А куда посыльный–то подевался?

— Как куда? Обратно ускакал.

— И ответа не дождался?

— Видать, не нужен ответ губернатору–то!

Атаман покосился на всхлипывающего Еремина:

— Эй ты, образина чертова. Надевай скорее малахай и беги по городку, казаков зараз на круг кликни.

— Я сейчас, я мигом, — вскочил «нерадивый» казак, довольный, что гнев с атамана слетел, и он легко отделался.

— Всем обскажи, что пущай пополудни к церкви стекаются.

Еремин пулей вылетел за ворота и исчез из виду.

— Вот аспид ползучий, — улыбнулся невольно атаман, — еще коня моего хоть пальцем коснется, расколю башку, как тыкву!

Он вновь посмотрел на пакет и ткнул локтем в бок урядника:

— Ступай за мной в избу, архангел–спаситель. Сейчас по стаканяге врежем — и поразмыслим над Губернаторовым предписанием!

* * *

На площадь перед церковью вынесли стол. Его тут же накрыли зеленым сукном, положили бумагу и поставили чернильницу. Писарь Гордей Тушканов с важным видом занял свое место.

Вокруг царило необычайное оживление. Толкались сгорающие от нетерпения казаки, а чуть дальше, прямо у ступенек храма, — любопытные казачки. Урядник Белов подшучивал над побитым атаманом Пантелеем Ереминым, у которого синяк под правым глазом переливался на солнце всеми цветами радуги. Григорий Мастрюков и Степан Коновалов наседали на Никодима Барсукова, интересуясь, как идет подготовка к предстоящей свадьбе. Поп Серафим отвечал на вопросы Лариона Санкова и Егора Зверева, которых вдруг заинтересовали некоторые вопросы религии. Тархей Волков интересовался у Кузьмы Брынцева, как будут делить сенокосные угодья. Матвей Куракин с видом похотливого кота с интересом рассматривал разнаряженных молодых казачек. Облокотившись на стол, стоял Никодим Вороньжев и что–то пытался втолковать писарю. В стороне молча сидел Лука Барсуков. Он был мрачен и задумчив, словно какая–то тяжесть давила его душу.

Атаман Донской сел за стол рядом с писарем и вертел в руках пакет губернатора.

А казаки все валили и валили на площадь, разговаривая, крича, бряцая оружием.

Стоило вглядеться в этот бурлящий поток, в довольные бородатые лица казаков, в их искрящиеся глаза, и становилось ясно, что это людское море обманчиво и в любую минуту может взволноваться.