— Не тронь, может, заряжено оно! — предостерег ее Авдей, когда она склонилась над ружьем.

— Что, стрельнет? — испуганно отдернула руку Груня.

— Не знаю, как сейчас, но оно уже разок подло стрельнуло в спину Архипу–кузнецу!

— Ты что, аль впрямь думаешь, что Лука выстрельнул в Ар- хипку? — попятилась от ружья бедная женщина.

— Сердце мне вещует, что на нем большая вина. — Авдей встряхнул сына. — Как только в его башку взбрело эдакое злодейство? Ума не приложу.

— Это цыганка зараз во всем виновата, — простонала с отчаянием Груня. — Она наслала порчу на Луку нашего!

— В башке у него порча, — вздохнул Авдей. — Только вот никак не уразумею, откель эта напасть досталась сыну нашему.

Воровато оглядевшись (не видят ли соседи), родители завели Луку в дом. Груня, дав волю чувствам, громко кричала и рыдала. Лука же молчал, словно это касалось не его.

— Развяжи меня, — то ли попросил, то ли потребовал Лука, не глядя ни на отца, ни на мать.

— Нет! — отрезал Авдей. — Сейчас пойдешь со мной.

— Куда? — всполошилась Груня.

— В крепость. Посажу его под караул, а цыгана выпущу!

— Авдей, прости его, — упала на колени несчастная Груня. — Он же чадо наше. Кровиночка наша! И кузнец… Архип–то ведь живехонек остался?!

— Это не малит вины Луки! — отрезал Авдей.

— А людям… что ж мы людям–то опосля скажем?

— А то и скажем. Так, мол, и так, сынок–то наш, Лука преподобный, христопродавец и душегуб! А еще…

Авдей не договорил. Он схватился руками за грудь и рухнул на пол. Лука и Груня онемели. Женщина, упав на колени, склонилась над покойным.

— Авдей, Авдеюшка! Очнись, Авдеюшка!

И убитая горем Груня в отчаянии зарыдала.

— Мама, развяжи меня! — взмолился Лука, на которого внезапная смерть отца подействовала отрезвляюще.

Упав на колени, он уткнулся лицом в грудь отца и горько заплакал. Так и стояли они у тела Авдея, несчастные и глубоко потрясенные неожиданно свалившимся горем. Каждый из них винил только себя в его смерти и каждый из них надеялся, что это только страшный сон, а утром они проснутся все вместе.

23

Архип проспал сутки. Просыпаясь, он неловко повернулся, и резкая боль, исходящая от раны, пронзила тело.

В дом вошла Мариула. Он увидел ее сразу, как только женщина открыла дверь и остановилась на пороге.

Мариула ласково смотрела на него:

— Что ж ты молчишь, касатик?

Архип лишь улыбнулся ей. Мариуле очень шло нарядное цветастое платье. С привычной смелостью ведуньи она спросила:

— Рана не беспокоит, касатик?

Архип потускнел.

— Спаси Христос, Мариула.

Помолчали, глядя друг на друга.

— Ну вот, — вздохнула Мариула, — ужо скоренько все и заживет.

— А Ляля где? — спросил он, и как–то боязливо дрогнуло сердце в глубине груди, и вместе с тем сладостно.

— Ушла Ляля, — ответила Мариула, и улыбка исчезла с ее лица.

— Ушла, — как эхо, повторил он тихо, не успев до конца осознать смысл слов Мариулы.

— Ко мне казаки давеча наведывались, — поспешила сменить тему разговора женщина. — О тебе и здоровьице твоем справлялись. Желают тебе здравия, да поскорей. А еще желали, штоб…

— А почему Ляля ушла? — перебил ее Архип. — Она же говорила, что будто…

— Она с тебя свое получила, — загадочно ответила Мариула, — а теперь вернется в табор!

— А что она получила? — удивился Архип, у которого от ночи, проведенной с цыганкой, не осталось никаких воспоминаний.