— Брешет цыганская морда! Как сивый мерин, брешет!

— Ему шкуру спасать надо, вот и возводит напраслину на Луку!

— А чего ради он на Луку тычет, а не на кого другого? — спокойно спросил Пантелей Еремин. — Здесь что, других казаков нет?

— А может, его выпорем нагайкой да еще разок обспросим? — поглядел на притихшего цыгана Ерофей Бочкарев.

— Батюшка, а ты нам какой совет дашь? — обратился к стоявшему на ступеньках церкви попу Серафиму атаман.

— Храни всех нас, Господь! — промолвил тот, крестясь.

— Пущай Лука крест целует, коли безвинен! — прокричал все это время молчавший урядник Петр Белов.

— Пущай цыган первым лобызат! — возмутился Егор Комлев. — Лука и кузнец не разлей вода были. Так что ж могло такое стрястись, что он Архиповой смертушки возжелал?

— А он–то чего сам молчит? — поглядел на Луку Белов. — Пусть вот самолично обскажет, что да как. И крест пускай поцелует, коли грехом не замаран!

— Что? — заорал Никодим Барсуков. — Поглядите–ка! Вы чего казака сомненьями изводите? Чего с грязным вором–цыганом равняете?

— Никодим! — дернул его за подол рубахи Авдей.

— А что Никодим? — и он негодующе оттолкнул руку брата. — Да кипит у меня зараз в груди; не желаете вы, давайте я отсеку башку этому цыгану!

— Дочки мои сказывали, что уже видели цыгана этого, — открыл последний козырь защиты Егор Комлев. — Не так давно в лес они ходили и цыган там троих углядели. Так вот, молодой грозил кузнеца нашего зарезать.

— Было такое? — посмотрел на притихшего Вайду атаман.

— Было, — ухмыльнулся тот. — Но ведь не зарезал.

В этот же миг послышались проклятия. Вот–вот казаки бросятся на цыгана, и свершится самосуд. Но их отрезвил грозный вид атамана, который встал и грохнул кулаком по столу.

— Лука, поди сюда! — крикнул он, посмотрев на юношу. — Встань передо мной и перед обителью Господа, что за моей спиной!

Лука подошел. Он не понимал, что творилось у него на душе. Давила какая–то тяжесть, не хватало дыхания. Лука опустился на колени и, глядя на церковь, прочел «Отче наш». О чем он думал в это время, и сам не знал.

Юноша боялся вымолвить при людях хоть слово, думая, что едва откроет рот, его сразу убьют или сразит молния с небес. Он молча глотал все обвинения против себя и готов был провалиться сквозь землю, слыша, как его жалеют и защищают.

— Крест подайте, — глянул на попа атаман. — Пусть Лука поцелуем святыни сметет с себя всю напраслину, что цыган полоумный на него возлагает!

Юноша взял протянутый Серафимом крест трясущимися руками и закрыл глаза. Лицо его исказила гримаса суеверного ужаса, а глаза зажмурились.

Казаки затихли, ожидая, что сделает Лука и что он скажет. Все были уверены в невиновности юноши, но…

— Христом Богом клянусь, что не стрелял я в кузнеца. Клянусь еще в том, что и в лесу я в тот день не был!

Он поцеловал крест трижды и вернул его попу Серафиму. Общий вздох облегчения казаков тут же заглушил громкий хохот цыгана.

— Чего гогочешь, пес? — нахмурившись, рявкнул на него атаман. — Ты же зрил, что не виновен казак, на кого ты навет чинил!

— Да он прямо сейчас, на ваших глазах, продал душу сатане! — продолжал хохотать Вайда. — Я впервые вижу такого страшного грешника и труса, который ради спасения своей шкуры обрек себя на вечные муки адские!

— Ты опять за свое? — Донской сердито топнул ногой. — Я сейчас сам вырву твой язык гадючий!

— Я всегда считал казаков людьми богобоязненными, — перестав хохотать, ответил Вайда.