— Она брешет, тварь неблагодарная!

— Откуда у тебя взялось ружье? — наседал атаман. — Отвечай, паскудник. Куда ты заныкал его после? Будя изворачиваться, цыган чертов. Это только ты стрелял в кузнеца, больше некому! Хочешь, я обскажу, что потом было?

Атаман оглядел хмурые, сосредоточенные лица толпившихся вокруг казаков и многообещающе ухмыльнулся:

— Ты ранил Архипа, но решил, что убил, и побег через кустарник в лес. Цыганка Ляля видела тебя и выстрелы слышала! Она хотела сцапать тебя, но ты врезал ей по морде и утек! Эдак было?

Вайду всего передернуло.

— Брехня это! — истерично выкрикнул он.

— А чего тогда ты лешаком неприкаянным по лесу бродил?

— Хотел и бродил, — выпалил цыган.

— Казаков выслеживал, душегубец? — с трудом сдерживая себя, сквозь зубы процедил атаман. — Ты для чего за кузнецом увязался? А? Чего тайно крался за ним?

Вайда стал белее своей нижней рубахи, видневшейся из–под замызганной жилетки.

— Так что, язык свой песий зараз проглотил?

— Я не стрелял в кузнеца, — чуть слышно проговорил цыган. — А здесь я потому, чтобы вернуть обратно в табор Лялю. И еще: я видел, кто стрелял! И узнать могу.

— Брось чепуху молоть! — перебил его Донской, глаза которого наливались кровью. — Ты лучше обскажи, где ружье спер и куда его потом заныкал? Лучше не изворачивайся, морда псячья. Все одно от смерти не умыкнешь!

— От смерти? — на лице Вайды застыло выражение ужаса.

— А ты чего ожидаешь? Что в зад тебя целовать всем городком за злодейство будем?

Цыган скрестил на груди руки:

— Я знаю, что вы мне не поверите, но стрелял не я, а казак. Если мне суждено кровь пролить безвинно, то пусть она падет на голову того, кто стоит вон у телеги и воротит от меня рыло свое грешное.

Вайда указал на молодого казака, который стоял дальше всех от места дознания и смотрел куда–то в сторону, словно его не интересовало ничего. А Вайда опустил руку и вытер катившиеся из глаз слезы.

Авдей Барсуков, все это время сидевший на скамейке, как каменный, вдруг изменился в лице и воскликнул:

— Что–о–о? Мой сын Лука?

— Лука, если его так зовут, — ухмыльнулся Вайда. — А вы лучше у него самого спросите. Если Господа Бога боится, то всю правду скажет!

Полные недоумения и тревоги взгляды казаков перекинулись на приросшего к месту Луку. Лицо юноши стало матово–белым, а руки затряслись, как у человека, больного лихорадкой. Атаман повернулся к нему:

— Он что сейчас брякнул, ты слыхал?

Скованный ужасом Лука наконец обрел дар речи.

— Брешет он, брешет! — быстро заговорил он. — Я не был в лесу, Христом Богом клянусь!

Юноша посмотрел на отца, ища на его лице поддержку. Но старый казак был уничтожен обвинениями цыгана, высказанными прилюдно. Если бы гром ударил в колокольню и церковный золоченый купол рухнул, он бы не вздрогнул так, как от страшных слов цыгана. Он бы мог убить негодяя, но…

— Ведь это навет! — заорал Егор Комлев. — Лука на сенокосе был и вчера, и нынче. Я сам его с лугов привез на собственной телеге.

— Привез ты его нынче, а пущай обскажет, что вчерась делал? — глухо спросил атаман.

— Дык он, почитай, цельный омет травы наворочил, я сам видал, — с жаром высказывался будущий тесть. — Я бы за три дня столько не накосил, а он за два сдюжил. Ежели потребность в том видите, дык айдате в луга. Сами поглядите!

— Кто еще что сказать хотит? — внимательно осмотрел хмурые лица казаков Донской.

— Брешет цыганская морда! Как сивый мерин, брешет!

— Ему шкуру спасать надо, вот и возводит напраслину на Луку!

— А чего ради он на Луку тычет, а не на кого другого? — спокойно спросил Пантелей Еремин.