Эти многочисленные рекомендации вовсе не были заумными и уж никак не превращали женщину в бессловесное вымуштрованное существо. Наоборот, они давали женщине возможность обезоружить самые злые языки, оберегали ее честь, и, как метко заметил один из современников, «объясняли, что женщина не лошадь, а цветочек…».

В пятницу ожидался приезд с добрососедским визитом хана Малой Орды Нурали и всей его семьи. По такому случаю намечались праздничные торжества и бал.

Молодым дамам — женам чиновников и офицеров из свиты губернатора — Жаклин были заказаны в Париже богатые ткани и готовые платья. Командированный губернатором фельдъегерь должен со дня на день их привезти. Другой фельдъегерь был отправлен в Петербург, чтобы привезти для каждого дамского прибора прелестный букет редких цветов. Также ожидался привоз бальных перчаток, заказанных Жаклин в лучших модных салонах столицы. Ни дамы, ни кавалеры никогда не снимали на балу перчаток и никогда не танцевали без них. И как бы весело и оживленно ни проходил бал, светские приличия требовали, «чтобы в бальной зале не оставалось ни измятого цветка с головного убора, ни лоскута платья. Особы с умом и тактом должны уезжать с бала в таком же свежем костюме, как при входе в залу».

Оренбургское светское общество всегда с нетерпением ожидало балов, которые довольно редко давал оренбургский военный губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп.

Жаклин отвлеклась от чтения. Ей показалось, что кто–то постучал. Она подбежала к двери и выглянула в коридор. Никого не увидев, Жаклин разочарованно поморщилась и вернулась в кресло.

На улице смеркалось. Hare пора бы уже вернуться из Сакмарского городка. Но его не было. Не желая теряться в догадках — случилось что или нет, — Жаклин вновь взяла в руки книгу и вернулась к размышлениям о предстоящем бале.

«…Дамам после тридцати пяти лет нужно было быть очень осмотрительными при выборе драгоценностей. Чтобы не выглядеть смешно, они должны проститься с камнями, присвоенными молодостью; дорогие камни, как изумруды, сапфиры, опалы и другие бриллианты, исключительно предоставляются замужним…»

Дверь распахнулась, и в комнату не вошел, а вбежал уставший с дороги и чем–то сильно возбужденный Нага.

— Кузнец не поехал со мной в город, госпожа, — выдохнул трагическую для Жаклин новость слуга и, не спрашивая разрешения, уселся в кресло.

— О каком кузнеце ты говоришь? — не поняла она.

— Об Архипе Санкове, — уточнил Нага.

Жаклин замолчала, переваривая эту невыносимую для своей непомерной гордости новость.

— Но ты же мне обещал! — после короткого раздумья фурией набросилась она на слугу. — Ты же обещал привезти его ко мне, скотина!

— Как видишь, не получилось, — злясь от несправедливого оскорбления, огрызнулся Нага.

— Сил не хватило взять его за шиворот и притащить ко мне? — истерично взвизгнула Жаклин. — Так ты и гроша ломаного не стоишь после этого!

Нага побагровел. Он закрыл глаза, чтобы не вспылить, и часточасто задышал. Глядя на него, Жаклин поняла, что перегнула палку, заставила себя успокоиться и тихо, почти ласково сказала:

— Расскажи мне все.

— Я нашел его раненым и беспомощно сидящим на завалинке хлебной лавки у церкви в Сакмарске, — сказал Нага.