— Вы тысячу раз не правы. Я здесь всего только какие-нибудь сутки и, следовательно, совершенно не знаю окрестностей Поэтому я с удовольствием прошелся бы с вами по деревне, которую все очень хвалят, и это было тем более необходимо, что мы должны отправиться сегодня же вечером и для меня нс может уже представиться в скором времени такого блестящего случая полюбоваться наиболее живописными местами Красивой реки. Вы эгоист, граф.

— Согласен, к тому же я чуть не поплатился слишком дорого за это.

— Что это значит? Неужели вам угрожала какая-нибудь опасность? Я рассердился бы на вас, если бы вы не дали мне возможности разделить ее вместе с вами. Вы знаете мою привязанность к вам.

— Да, друг мой, я действительно подвергался большой опасности, даже двум. Но не спешите бранить меня… выходя сегодня утром из дому, я ровно ничего не знал о том, что со мной случится. Моя прогулка должна была иметь совершенно миролюбивый характер. Я даже не подозревал такой трагической развязки.

— Вы страшно беспокоите меня: что же такое случилось с вами?

— Все произошло очень просто, друг мой. Прежде всего, в меня стреляли, как в мишень, так хорошо и удачно, что… видите! Какие отверстия сделали пули в моей шляпе?

— Черт возьми! Так это серьезно, и, конечно, вы пристрелили убийц?

— Ничуть не бывало! Я их даже не видел; но, вместо их, когда я бежал в погоню за ними, я наткнулся на одного верзилу с лицом висельника, сидевшего под деревом. Этот субъект, я убежден, поджидал меня затем, чтобы прикончить на законном основании в том случае, если меня только ранят его товарищи. Я, впрочем, отлично разделался с ним.

— Но ведь это целая драма! Вы-то, надеюсь, по крайней мере, не ранены?

— У меня нет ни одной царапинки.

— Слава Богу! Что же произошло далее?

— А произошло то, что вышеупомянутый детина вытащил непомерно длинную шпагу и потребовал от меня удовлетворения.

— Удовлетворения, в чем?

— Во всех оскорблениях, какие я мог бы ему нанести, — отвечал со смехом граф.

— Хорошо. А затем?

— Затем, мы стали драться.

— И?..

— И, честное, слово, я думаю, что моя шпага проколола его насквозь.

— Вы так думаете, очень рад это слышать. Он умер?

— По крайней мере, он, наверное, в очень плохом состоянии.

Говоря таким образом, молодые люди прошли через двор крепости и подошли к дверям своего дома.

Лоб молодого барона сильно нахмурился.

— Гм! — сказал он, — знаете ли вы, дорогой граф, что все это кажется мне великолепнейшей засадой.

— Я тоже так думаю.

— И, — простите, если я настаиваю на этом, — что сделали вы с этим негодяем?

— Что же мне с ним было делать? Я оставил его там… он хрипел, изрыгал проклятия и посылал свою душу к самому сатане, который, конечно, не замедлит воспользоваться случаем завладеть ею. Только, черт меня побери, если я знаю, на что она ему может понадобиться.

— Но вы, конечно, спрашивали этого субъекта, кто он таков?

— Мне незачем было делать этого: прежде, чем обнажить шпагу, он стал мне перечислять длинный ряд самых варварских имен. Этот идальго сказал мне, что его зовут дон Паламед Бернардо де Бивар и Карпио и потом он назвал себя еще капитаном.

— А каков он из себя? Не можете ли вы описать мне его наружность?

— Нет ничего легче. Высокий, черный, сухой, как пергамент, руки и ноги, как у паука, круглые глаза, нос, как у попугая, острый подбородок, рот до ушей и закрученные к самым глазам усы, а в дополнение ко всему этому держит себя, как испанский гранд.