В понедельник, ровно в полдень, Станислав Врублевский, получив в бюро пропусков разрешение на вход в комендатуру, переступил порог кабинета подполковника Качановского. На этот раз перед офицером милиции предстал мужчина, чудесным образом снявший нервное напряжение, избавившийся от страха и жизненных невзгод. Даже в том, как он был одет, чувствовался какой-то внутренний подъём. В первый раз, пять дней назад, Врублевский явился в комендатуру в старом, потёртом пиджаке. Теперь же на нём был элегантный светло-серый костюм и со. вкусом подобранный голубой галстук.

— Как видите, пан подполковник, — начал инженер, — я не заставил себя ждать ни минуты.

— Не спорю. Садитесь, пожалуйста.

Врублевский сел на указанный ему стул.

— Вы уже получили заключение из лаборатории криминалистики?

— Да, ещё в субботу.

— Значит, это неприятное недоразумение уже позади?

— Да нет, не совсем так.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что сегодня вы напрасно забыли захватить с собой ваш саквояжик.

— Простите, ничего не понимаю.

— Попросту ваша карта бита, герр гауптштурмфюрер. СС Рихард Баум-фогель.

— Что вы плетёте!? — гневно закричал инженер. — Какой я вам гауптштурмфюрер!

— Вы сильно рисковали, решив укрыться в Польше. Потом, когда появилась разоблачительная фотография, вам пришлось пойти ва-банк. Но ваша игра проиграна. Удивлён, не скрою, наглостью, о какой вы обратились к нам за помощью. Вот результаты экспертизы, проведённой лабораторией криминалистики. Они рассеяли последние сомнения относительно того, чья фотография помещена в книге. Сфотографированы именно вы, — с этими словами подполковник вынул из папки документ и протянул сидящему Напротив него человеку. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Врублевский, а точнее Баумфогель, судорожно схватил документ и впился в него глазами. По мере того как до него доходил смысл написанного, его лицо покрывалось бледностью, а на лбу заблестели крупные капли пота.

— Это неправда! Это какая-то чудовищная ошибка!

— Пан Баумфогель, — сурово заметил офицер милиции, — отрицание очевидных фактов ничего не даст. Это не самый лучший способ спасти свою шкуру. Гораздо лучше чистосердечно признаться во всём! Будем откровенны, из содержания книги Бараньского вытекает, что вам сейчас вменяются в вину очень серьёзные преступления. Они заслуживают высокой меры наказания, не исключая, возможно, самой высшей, которая предусмотрена Уголовным кодексом ПНР. Только откровенность может рассматриваться смягчающим вину обстоятельством.

— Прекратите нести чепуху! — прервал Качановского допрашиваемый. — Я Станислав Врублевский, и мне не в, чем признаваться. Поначалу мне казалось, что это проделки какого-нибудь болвана из нашего бюро, задумавшего впутать меня в эту историю. Теперь, однакЬ, я вижу, что и милиция желает отрапортовать о своём блистательном успехе, осудив невинного человека.

— Господин Баумфогель, — подполковник усмехнулся. — Польское право позволяет подозреваемому солгать или вообще отказаться давать показания. Если вы изберёте такую тактику защиты — это ваше право, но знайте, что она не помешает правоохранительным органам довести расследование до конца.

— Происходит что-то ужасное, — тихо произнёс допрашиваемый, с трудом сдерживая слёзы. — Клянусь вам, я никогда не был в Брадомске и не служил в гестапо.

Я встречаюсь с вами второй раз в жизни, а сотрудники лаборатории криминалистики вообще никогда вас в глаза не видели.