— И последовал провал?

— О настоящей конспирации мы имели тогда очень смутное представление. Сейчас остаётся только удивляться, что всё не закончилось более серьёзными арестами. Схватили одного меня, причём в такой глупейшей ситуации, какую и вообразить трудно. Я, как обычно, отправился в Петрков за подпольными «газетками». Получил шесть или семь экземпляров и возвращался домой. До Гославице из Брадомска надо было идти по шоссе на Пшедбуж, а затем свернуть на дорогу, которая вела к нашей деревне. Можно было сократить путь, шагая по просёлочной тропинке, которая выводила прямо к дому Счесневских, расположенному на самом краю деревни. Я, конечно, выбрал кратчайшую и, как мне казалось, наиболее безопасную дорогу.

— И попались, — вставил подполковник.

— Как самый последний осёл. До ближайших строений оставалось не более двухсот метров. Я шёл, глядя себе под ноги, и остановился только тогда, когда едва не столкнулся лоб в лоб с двумя жандармами. Они подкарауливали, конечно, не меня, а тех крестьян, которые пытались пронести в Брадомск на продажу кое-какие продукты. Можете себе представить, какой из меня был конспиратор, если я, лопух, даже не спрятал эти «газетки» хотя бы за пазуху, где жандармы, возможно, не догадались бы их искать. Один из гитлеровцев сразу же запустил лапу в карман моего пиджака, где они, как я полагал, были в наибольшей безопасности, и извлёк их на свет божий. Он был настолько удивлён, что даже забыл двинуть мне в зубы, чего я, признаться, заслужил своей глупостью. Охоту за продуктами жандармам, естественно, пришлось на время отложить, и они погнали меня назад в Брадомск— прямо в гестапо. Там соответствующие специалисты сразу взяли меня в оборот. Хотели, конечно, узнать, кому я нёс подпольные «газетки» и от кого их получил. Со вторым вопросом было легче, и я сказал им правду: получил-де их от незнакомой девушки, поджидавшей меня на лавочке в парке. Условленным знаком служила гвоздика, которую я держал в руке. Девушка вручила мне небольшой бумажный свёрток и сразу же исчезла. Но гестаповцы, разумеется, мне не верили и в течение двух недель так надо мною измывались, что я и сегодня не могу об этом говорить без содрогания.

— И тогда вам довелось встретиться с Баумфогелем?

— Совершенно верно. В редкие свободные от побоев дни мне приказывали мыть полы в коридорах бывшей гимназии, переоборудованной под штаб-квартиру гестапо. Случалось, что во время работы мимо меня проходил Баумфогель.

— Такой, каким мы видим его на фотографии в вашей книге?

— Нет, он выглядел по-другому. Я никогда не видел его, например, в мундире. Он всегда носил штатский костюм.

— Запомнилось ли вам его лицо?

— Конечно. Красный шрам у него на физиономии делал её легко узнаваемой. Говорили, что пуля погладила его по щеке в сражении под Ченстоховом. Жаль, что не левее на два дюйма. Тогда он, несомненно, отправился бы на тот свет.

— Пуля здесь ни при чём, с таким родимым пятном человек вступает в мир уже в момент рождения.

— Может, это было и пятно. Я к нему тогда не приглядывался. Это было слишком опасное занятие. Баумфогеля все, даже его подчинённые, боялись пуще огня. Он был безжалостен к полякам, но и своим спуску не давал. За малейшую провинность отправлял на передовую.

— Вы были арестованы в 1941 году?

— Да, в июле. Через две недели после нападения Гитлера на Советский Союз.

— И после ареста вы всё время находились в тюрьме гестапо в Брадомске?

— Нет, через две недели обо мне вспомнило гестапо в Петркове.