Тогда наш канонир прицелился из мушкета, но мушкет дал осечку — и Оливер был убит на месте. Генерал, сохранивший хладнокровие, отдал приказ чаще и быстрее переменять места, наступая на врага и защищаясь щитом, кто его имел, а сам, взяв из рук канонира мушкет, уложил на месте зачинщика ссоры. Кишки вывалились у него из живота, и он заревел так страшно, как могут реветь разве что десять быков вместе взятые. Пыл нападавших сразу остыл, и, несмотря на то, что со всех сторон из лесов показались их соплеменники, они предпочли бежать. Озабоченный раной бедного Уинтери, генерал поспешил вместо преследования [туземцев] перевезти раненого на корабль, но тот не прожил и двух дней. На следующее утро наши люди вернулись на берег за телом убитого канонира. Оно лежало на том же месте, где было оставлено, но в правом глазу торчала стрела и с одной ноги были сняты чулок и башмак; шапка также была унесена.

Магеллан был не совсем не прав, называя туземцев именем великанов, потому что они действительно отличаются от обычных людей ростом, плотностью сложения, силой и зычностью голоса. И тем не менее они вовсе не те чудовища, как о них рассказывали. Есть англичане, которые не уступят ростом самому высокому из них. Должно быть, испанцам не приходило в голову, что в эти места могут явиться англичане и опровергнуть их ложь.

Но несомненно то, что испанская жестокость по отношению к туземцам ожесточила их, и в нашем лице они мстили за гибель своих сородичей. Память о Магеллане не исчезла среди них, хотя с того времени прошло больше полустолетия. Действительно, во время только что описанного столкновения один из индейцев, настроенный враждебно, отойдя на некоторое расстояние и считая себя там в полной безопасности, крикнул нашим офицерам, которых принял за Магеллана и его спутников: „Магеллан, это моя земля!“ Во всяком случае, это было наше единственное столкновение с ними. Еще два месяца после того мы оставались в их краю в полном мире с ними».

ОСУЖДЕНИЕ ТОМАСА ДАУТИ

Стычка с патагонцами, завершившаяся пролитием крови и смертью двух участников экспедиции, оказалась лишь прелюдией к еще одному трагическому событию. Речь идет о суде над Томасом Даути и его казни. «Среди офицеров, совершавших плавание в нашей эскадре, — сообщается в компиляции племянника Дрейка, — большим доверием и расположением генерала пользовался Томас Даути — человек способный, вдумчивый и хорошо образованный, знавший, например, и греческий, и древнееврейский языки. Генерал давал ему полную свободу, посвящал во все планы, выделял на первое место во всех собраниях, назначал своим заместителем на время своего отсутствия. Правда, еще в Плимуте перед отплытием его предупреждали насчет честолюбивых замыслов Даути, что будто он считает себя наравне с генералом и главным вдохновителем самой идеи предстоявшего путешествия и что от такого человека можно ожидать очень больших неприятностей. Но генерал тогда не придал значения неопределенным слухам и намекам, считая их порождением зависти и интриг. Он даже удвоил свое доверие и расположение к Даути и сердился, когда и потом, во время путешествия, те или иные из подчиненных пытались… открыть глаза командиру на подготовлявшийся среди экипажа мятеж.

Но в конце концов и ему кое-что стало казаться подозрительным в способном и исполнительном офицере.