Нуньо да Силва в своем шканечном журнале дает очень сжатую информацию о том, как суда экспедиции двигались Магеллановым проливом на запад:

«26-го [августа]. Продвигались дальше вглубь пролива.

27-го. Пришли на якорную стоянку, набрали воды и в тот же день отплыли.

28-го. Мы двигались дальше, лавируя.

29-го. Мы двигались дальше, лавируя, и в этот же день пришли на якорную стоянку.

30-го. Мы отплыли, направляясь вглубь пролива.

31-го. То же самое.

1-го [сентября]. В первый день этого месяца стали на якорь среди островов.

2-го. Утром мы отплыли.

3-го. Тот же курс.

4-го. Стали на якорь и нашли каноэ с четырьмя индейцами. Пополудни отплыли.

5-го. Тот же курс, точно на запад.

6-го. В этот день мы вышли из пролива в Южное море».

В отличие от португальского пилота, автор «Экспедиции вокруг света» был более красноречив:

«Пробираясь с большими трудностями по почти неизведанному пути среди множества островов, 6 сентября мы наконец выбрались в Южное море… Хотя по времени зима должна была быть уже на исходе, тем не менее генерал решил спешить к северу, к экватору, так как люди очень страдали от холода, здоровье многих пошатнулось и можно было опасаться болезней. Но пришлось испытать на себе справедливость пословицы „Человек предполагает, а Бог располагает“. Не успели мы выйти в море (иными называемое Тихим, а для нас оказавшееся Бешеным), как началась такая неистовая буря, какой мы еще не испытали. Она началась ночью, а когда наступило утро, мы не увидели солнечного света, а ночью ни луны, ни звезд, и эти потемки продолжались целых пятьдесят два дня, пока длилась буря. Все, казалось, объединилось против нас: и небо, и земля, и море, и ветры. Корабль наш то подкидывало, как игрушку, на самую верхушку гигантских водяных гор, то с такой же стремительностью мы низвергались в бездну, казалось, на самое дно моря, которое вдруг перед нами раскрывалось. Невдалеке были видны по временам горы, и они вызывали ужас, потому что ветер гнал нас к ним, на верную гибель, потом они скрывались из глаз. Наши якоря, как вероломные друзья в минуту опасности, не хотели служить нам. Словно в ужасе содрогаясь, скрывались они в пучине, оставляя нас на произвол гигантских валов, бросавших корабль из стороны в сторону, точно мячик под ударами ракет. О спасении думалось мало, ибо поистине казалось более вероятным, что ветер раскроит эти горные громады от верхушки до основания и швырнет их в море, чем искусство человека спасет хотя бы одну из человеческих жизней. Наконец, к довершению горя, мы потеряли из виду наших товарищей. Сначала исчез „Мэриголд“ (по данным Нуньо да Силвы — 28 сентября, а согласно дневнику Флетчера — 30 сентября. — В. Г.). В эту ночь вахтенные на адмиральском корабле, казалось, слышали чьи-то издалека донесшиеся крики. Но не хотелось думать о гибели; мы надеялись, что еще свидимся с товарищами у берегов Перу, около тридцатого градуса, где генерал назначил сбор эскадры на случай, если бы корабли были разлучены бурей».

Капеллан Флетчер полагал, что гибель «Мэриголд» было Божьим наказанием Дрейку и его пособникам за казнь Даути. В дневнике капеллана записано: «…шторм был свирепым и яростным, барк „Мэриголд“, на котором Эдвард Брайт, один из обвинителей Томаса Даути, был капитаном, вместе с 28 душами был поглощен ужасными и безжалостными волнами, или точнее — морскими горами, и это случилось в ходе второй ночной вахты; в это время я и Джон Брюэр, наш трубач, находясь на вахте, услышали их отчаянные крики, когда десница Господа опустилась на них…»

Интерпретатор записок Флетчера продолжает:

«Позже, в середине этой ужасной, восьминедельной муки, исчезла и „Элизабет“ (в ночь на 8 октября.