На следующее утро, прихватив с собой пустые бочонки, Дрейк с одиннадцатью или двенадцатью людьми снова отправился на берег. Среди его спутников были Джон Брюэр, Джон Мартин, Томас Флуд, Томас Брюэр, Джон Грайп, Джон Маринер, Грегори Реймонд, датчанин по прозвищу Большой Нил, фламандец по прозвищу Маленький Нил и марон Диего. Все имели при себе шпаги и щиты, однако никто не взял с собой ни одного лука со стрелами. «Никто не ждал беды, так как туземцы проявляли дружелюбие, но беда тем не менее ждала, — замечает Флетчер. — По обе стороны маленькой бухточки, где пристала шлюпка, были густые заросли тростника, в которых притаилось несколько сот индейцев, только поджидавших подходящей минуты. Другие встретили белых гостей с тем, чтобы якобы провести их к источнику воды. Генерал приказал двум матросам пойти с бочонками за водой».

На пляж высадились Томас Брюэр и Томас Флуд. Но не успели они пройти и полпути к источнику, как сопровождавшие их индейцы набросились на них и куда-то поволокли. В то же время в моряков, оставшихся в шлюпке, полетела туча стрел. «Все были ранены: в ком торчало две, в ком — три, и пять, и десять, а в одном несчастном — даже двадцать одна стрела; кто был ранен в лицо, кто — в горло, в спину, в живот, — продолжает свой рассказ Флетчер. — Сам генерал был ранен в лицо, под правый глаз, и тяжело в голову. Никто бы не спасся, если бы одному матросу не удалось мечом перерезать веревку, за которую шлюпка была привязана к берегу. Стрелы посыпались и вслед удалявшимся, словно мошкара на солнце. Оба борта шлюпки изнутри и снаружи были истыканы стрелами вплотную, так что с корабля издали по одному этому могли судить, что делалось с людьми. Их окровавленный вид вызвал общий ужас. На горе, главный врач наш умер, другой был на вице-адмиральском судне; у нас оставался только помощник, еще юноша, у которого было гораздо больше доброго желания, чем искусства. И тем не менее все потом, за исключением одного, выздоровели».

В действительности, от ран умерли два участника экспедиции: канонир Большой Нил, получивший не менее двадцати ран, и марун Диего — слуга Дрейка, участвовавший с ним в панамской экспедиции.

«…Теперь надо было думать о двух несчастных, оставшихся на берегу, — читаем в отчете об экспедиции. — Со всей поспешностью мы снарядили свежую команду, но помочь им не было никакой возможности. Когда шлюпка приблизилась к берегу, там была огромная толпа в две тысячи человек, вооруженных с головы до ног. Бросались в глаза блестевшие на солнце серебряные наконечники копий и стрел. Наши несчастные, крепко связанные, лежали на земле, а дикари, взявшись за руки, с песнями и пляской водили кругом хоровод. Мучители срезали с них ножами куски мяса и подбрасывали в воздух; плясавшие подхватывали упавшие куски и пожирали их, словно собаки. Уже дошли до костей, но жизнь в них еще теплилась. Наши матросы дали по дикарям несколько залпов, которые не причинили им вреда, потому что каждый раз они успевали ничком упасть на землю и потом снова принимались за свое дело, совершенно озверелые. Конечно, можно было отмстить им залпом с корабля, но генерал не согласился на это. Причина этого зверства та же, что и прежде: ненависть к испанцам за их кровавую жестокость. Бежав с материка, они никогда не упускают случая пролить испанскую кровь и отведать испанского мяса, когда оно попадается под руки. Так как они из всех народов мира знают только испанцев, то, естественно, и нас приняли за них, тем более что наши матросы, несмотря на запрещение, имели неосторожность спрашивать воду по-испански — agua. В тот же день мы покинули остров Мучо [Моча]. Мы искали места, где наши больные могли бы спокойно поправиться и отдохнуть. 30 ноября (по данным Нуньо да Силвы, 3 декабря.