|
Но удовлетворения от этого не ощутила. Ненависть и презрение, теперь уже смешанные с отвращением, не оставляли ее, но вместе с ними появилась и жалость.
— Ладно… посмотрим… — пробормотала, она. — Там разберутся.
Зудин понял. Иногда он приостанавливался и оглядывался — тревожно, ищуще, но Валя словно невзначай выдвигала вперед автомат, и ефрейтор опять полз.
В траншеи они добрались благополучно и, когда отдышались, поняли, что за то время, пока они ползли, что-то произошло. Что именно — сразу разобрать не сумели. Уже шагая к штабу бригады, они услышали гром огневого налета — там, где они только что юлили в грязи, встали чадные дымы. Зудин долго смотрел на них и задумчиво произнес:
— Вовремя ты меня разбудила.
Перестрелка крепла, гул волнами вместе с дождем перемещался по холмам. В лощинах мокли машины, понурые лошади, злые или ко всему безразличные люди. Снаряды все чаще залетали на увалы и в лощины. Разведчики прибавили ходу.
14
В штаб бригады они пришли за полдень, когда перестрелка на передовой стала затухать. Начальник штаба был очень озабочен и зол. Зудина сразу же взяли под стражу, а Валю даже не упрекнули.
Пока она сидела в теплой, сырой землянке, ее разморило. Сказались бессонная ночь, усталость и голод. Поэтому она не смогла даже разобраться в происшедшем, оценить собственные поступки. На душе было просто противно.
Кто-то из занятых штабников грубовато приказал ей:
— Выметайся, сержант. Но далеко не уходи. Можешь потребоваться.
Валя вышла и пошлепала к девичьей землянке, потом вспомнила, что ей очень хочется есть. Тогда она медленно побрела к кухне. Ею все надежней овладевала тупая усталость, и поэтому даже встреча с Ларисой не казалась ей неприятной.
Но Ларисы на кухне не было. Там колдовали два пожилых солдата из кухонного наряда. Они и накормили Валю: отрезали большой кусок еще теплого вареного мяса, дали хлеба, налили чаю.
Она присела на мокрый мешок картошки и, не мигая глядя в дальний угол землянки, жевала мясо и прихлебывала чай. Один из кухонных рабочих долго смотрел на нее, покачал головой, подставил желтую соль и подал очищенную луковицу. Она ела и луковицу, и хлеб, и мясо, но соль так и не тронула — все было безразлично.
На передовой опять вспыхнула яростная артиллерийская перестрелка. Валя взглянула на дверь и увидела Ларису. Она мешала черпаком в бурно парующей полевой кухне. Мимо прошел тягач — он буксировал танк с перебитой пушкой. Гусеницы волочились сзади машины. Это удивило Валю, и она долго следила, как извивается и колышется беззвучная грязная гусеница.
В землянку вошла Лариса и сразу же подняла крик:
— Кто вам разрешил пускать проходящих? Это кухня!
Валя с интересом посмотрела на Ларису, встретилась с ней взглядом, но в пятнистом ширококостном лице Ларисы ничто не изменилось. Она продолжала кричать. Тот рабочий, который подал Вале соль, вдруг тоже крикнул:
— Хватит! Разоралась, как на своих! Ты на него посмотри, а тогда ругайся.
Валя с интересом оглядела себя и поняла, что Лариса просто не узнала ее. Мокрые, залакированные глиной шинель, шаровары, сапоги, покрытые коркой руки и, вероятно, такое же лицо. Только автомат был чист и влажно поблескивал, отражая свет каганца.
— А чего в нем интересного! — кричала Лариса. — Много их тут шляется. Там, — она махнула рукой в сторону передовой, — наших окружили, а этот здесь околачивается!
Несколько мгновений Валя сидела не двигаясь, потом подняла глаза и взглянула на кухонных рабочих. Лица их изменились: в них были оторопь и решительность, озабоченность и недоверие.
— Врешь! Откуда знаешь?
— Знаю! — всхлипнула Лариса. |