|
Девушки из медсанбата сбились в кучку и удрали. Геннадия скрутили и отнесли в пустующую землянку танкистов, выехавших сдавать технику в ремонт.
В тот же вечер Прохоров вызвал к себе Валю:
— Говорят, что этот самый Страхов пытался и вас изувечить? Это правда?
С трудом сообразив, что фамилия Генки — Страхов, Валя решительно ответила:
— Никак нет.
— Защищаете или…
— Нет, не защищаю. Просто он очень странный. Озлобленный и в то же время… — Валя пошевелила пальцами, и Прохоров вдруг спохватился и предложил:
— Да вы садитесь, садитесь.
Валя села на, рундук и докончила:
— Он как будто запутавшийся. Перепуганный чем-то.
— Думаете, от этого он и буянил?
Валя промолчала — она еще ничего не знала, но чувствовала, что Страхов чем-то связан с Зудиным.
— Хорошо. Вы можете не отвечать. Но Красовский сказал, что он просил вас быть во взводе комсомольским организатором. Как я понимаю, вы еще не совсем освоились со своим положением?
— Нет, почему же? — вежливо возразила Валя. — Начинаю осваиваться и кое-какую работу провожу. Только вот что меня удивляет: ни вашего заместителя по политической части, ни комсорга батальона я так и не видела.
Прохоров нахмурился, и опять мягкие черты его лица заострились, стали глубже.
— Мой заместитель еще в госпитале, а комсорг в отпуске, — и добавил: — У него мать умерла. Так что справляйтесь сами, если уж…
Он оборвал фразу, и Валя поняла, что ему очень хотелось сказать: «Если уж вы такая умная». И то, почти мальчишеское, что стояло за этой неоконченной фразой, понравилось Вале.
— Важно другое. Подполковнику доложили, что вчера днем из аптеки госпиталя был взят спирт. У вас нет соображений по этому поводу?
— Есть!
— Вы мне их сообщите?
— И вы и подполковник эти соображения знаете — во взводе есть бывшие воры. Кто из них стал честным, а кто еще балуется, я не знаю, а поэтому говорить не буду.
Прохоров очень внимательно рассматривал невозмутимую Валю, потом откинулся и расправил широкие плечи.
— Хорошо. Подождем. Можете быть свободны.
Она пошла к двери и, спускаясь по лесенке, чувствовала его взгляд, но какой он — доброжелательный или осуждающий, — не знала, и это волновало ее.
Она медленно пошла по тропке к своей землянке. Возле прозрачного березняка дорогу преградила сгорбленная фигура, и Валя сразу узнала Зудина, оглянулась и нашла двух его дружков — они стояли чуть поодаль, возле толстых, ясно белеющих берез. Валя остановилась.
— Что нужно, ефрейтор?
— Меня зовут Коля, деточка. И я тебе скажу: ты нам нравишься.
— Интересно…
— Ничего интересного. Просто ты — хорошая маруха. Своя. В доску.
— Не понимаю, почему в доску?
— Гм… Словом, так — соображения ты оставляешь при себе. Закон?
Недоумение, даже неясная радостная догадка — может быть, ребята все-таки стоящие — исчезли. Сразу пришел гнев.
— Значит, подслушивал? — Она чуть подалась вперед, точно готовясь к драке.
Зудин промолчал, выставил вперед ногу и мягким, кошачьим движением вытащил из-за голенища поблескивающий в сумерках финский нож с наборной, из пластмассы, рукояткой.
— Учел, что стены на машине фанерные? Да?
— Слушай, детка, — медленно продекламировал Зудин и стал играть ножом, подбрасывая его. — Не в свои дела не суйся. |