Изменить размер шрифта - +
Девушки из медсанбата сбились в кучку и удрали. Геннадия скрутили и отнесли в пустующую землянку танкистов, выехавших сдавать технику в ремонт.

В тот же вечер Прохоров вызвал к себе Валю:

— Говорят, что этот самый Страхов пытался и вас изувечить? Это правда?

С трудом сообразив, что фамилия Генки — Страхов, Валя решительно ответила:

— Никак нет.

— Защищаете или…

— Нет, не защищаю. Просто он очень странный. Озлобленный и в то же время… — Валя пошевелила пальцами, и Прохоров вдруг спохватился и предложил:

— Да вы садитесь, садитесь.

Валя села на, рундук и докончила:

— Он как будто запутавшийся. Перепуганный чем-то.

— Думаете, от этого он и буянил?

Валя промолчала — она еще ничего не знала, но чувствовала, что Страхов чем-то связан с Зудиным.

— Хорошо. Вы можете не отвечать. Но Красовский сказал, что он просил вас быть во взводе комсомольским организатором. Как я понимаю, вы еще не совсем освоились со своим положением?

— Нет, почему же? — вежливо возразила Валя. — Начинаю осваиваться и кое-какую работу провожу. Только вот что меня удивляет: ни вашего заместителя по политической части, ни комсорга батальона я так и не видела.

Прохоров нахмурился, и опять мягкие черты его лица заострились, стали глубже.

— Мой заместитель еще в госпитале, а комсорг в отпуске, — и добавил: — У него мать умерла. Так что справляйтесь сами, если уж…

Он оборвал фразу, и Валя поняла, что ему очень хотелось сказать: «Если уж вы такая умная». И то, почти мальчишеское, что стояло за этой неоконченной фразой, понравилось Вале.

— Важно другое. Подполковнику доложили, что вчера днем из аптеки госпиталя был взят спирт. У вас нет соображений по этому поводу?

— Есть!

— Вы мне их сообщите?

— И вы и подполковник эти соображения знаете — во взводе есть бывшие воры. Кто из них стал честным, а кто еще балуется, я не знаю, а поэтому говорить не буду.

Прохоров очень внимательно рассматривал невозмутимую Валю, потом откинулся и расправил широкие плечи.

— Хорошо. Подождем. Можете быть свободны.

Она пошла к двери и, спускаясь по лесенке, чувствовала его взгляд, но какой он — доброжелательный или осуждающий, — не знала, и это волновало ее.

Она медленно пошла по тропке к своей землянке. Возле прозрачного березняка дорогу преградила сгорбленная фигура, и Валя сразу узнала Зудина, оглянулась и нашла двух его дружков — они стояли чуть поодаль, возле толстых, ясно белеющих берез. Валя остановилась.

— Что нужно, ефрейтор?

— Меня зовут Коля, деточка. И я тебе скажу: ты нам нравишься.

— Интересно…

— Ничего интересного. Просто ты — хорошая маруха. Своя. В доску.

— Не понимаю, почему в доску?

— Гм… Словом, так — соображения ты оставляешь при себе. Закон?

Недоумение, даже неясная радостная догадка — может быть, ребята все-таки стоящие — исчезли. Сразу пришел гнев.

— Значит, подслушивал? — Она чуть подалась вперед, точно готовясь к драке.

Зудин промолчал, выставил вперед ногу и мягким, кошачьим движением вытащил из-за голенища поблескивающий в сумерках финский нож с наборной, из пластмассы, рукояткой.

— Учел, что стены на машине фанерные? Да?

— Слушай, детка, — медленно продекламировал Зудин и стал играть ножом, подбрасывая его. — Не в свои дела не суйся.

Быстрый переход