Он обратился к Екатерине Алексеевне Фурцевой:

— А о москвичах, товарищ Фурцева, я скажу, что Московский городской комитет немножко либерально подошел. Нельзя быть зрителями положения в московском Союзе писателей. Или товарищи должны разобраться и принять оздоравливающие меры, или же мы должны помочь им. Нельзя, чтобы в Москве разводилась гниль…

Но столичная интеллигенция только и делала, что огорчала Хрущева и его товарищей по президиуму ЦК. К особенностям нашей духовной истории относится то, что понятия «интеллигент», «интеллигентный», «интеллигенция» неизменно сохраняют откровенно пренебрежительный оттенок. С этим пренебрежением к интеллекту давно следовало бы покончить, но ничего не меняется.

Настоящий интеллигент в силу самой своей природы расположен к критике. Ему свойственно стремление ставить под сомнение то, что большинству представляется естественным. Это и предопределяет конфликт интеллигенции с властью. Интеллигент считает своим долгом идти поперек течения, говорить не то, что говорят другие, противоречить общепринятой точке зрения и вступаться за униженных и оскорбленных. Поэтому интеллигентов так часто именовали антипатриотами, космополитами, предателями и осквернителями собственного гнезда.

Так было всегда. После подавления первой русской революции 1905 года Максим Горький ездил по всему миру и призывал не давать кредиты царскому правительству. Это тоже казалось кому-то непатриотичным.

Но как должен поступать настоящий интеллигент?

Есть две линии поведения. Одна — решительно протестовать против глупых, вредных и преступных действий власти. Так поступали, скажем, писатель Александр Солженицын и академик Андрей Сахаров. Другая линия — пытаться воздействовать на власть изнутри, сдерживать ее. Так поступали Александр Твардовский, когда был редактором журнала «Новый мир», и академик Петр Капица, который постоянно писал то Сталину, то Молотову, то Хрущеву и всякий раз чего-то добивался. Твардовский, постоянно делая реверансы в сторону ЦК и цензуры, превратил «Новый мир» в форпост либеральной мысли. Академик Капица, пользуясь своим авторитетом, сумел многим помочь, а будущего лауреата Нобелевской премии Льва Ландау вытащил из тюрьмы. Но они вынуждены были держаться в определенных рамках и своим сотрудничеством придавали власти видимость респектабельности. И в этом их упрекали. Сахаров и Солженицын считали, что важнее всего следовать своим принципам, а компромисс с властью губителен. Сахаров говорил так: сделать ничего нельзя, но и молчать нельзя… Но надо признать: и тот и другой сделали для страны много больше, чем вся армия их гонителей и хулителей.

В годы перестройки профессиональный партийный работник Виктор Васильевич Прибытков не по своей воле оказался на работе в Главлите и здесь впервые прочитал запрещенную его предшественниками поэму «По праву памяти» любимого им Твардовского. Прибытков достал из архива верстку поэмы, набранной в 1969 году для апрельского номера «Нового мира». Верстка поступила в четвертый отдел Главлита.

Прибытков увидел «верстку, испещренную подчеркиваниями и знаками вопроса, поставленными красным карандашом бдительного цензора. Почти все строфы подчеркнуты красным карандашом с массой вопросительных и тревожно-восклицательных знаков на полях. Нередко по три кряду!» Через полтора десятилетия не пустившие поэму к читателю цензоры все еще трудились в Главлите. «Потрясло меня, — пишет Виктор Прибытков, — то, что вины за собой они не чувствовали, а усматривали чуть ли не подвиг в том, что „зажали самого Твардовского“…».

Двадцать третьего октября 1958 года Борис Леонидович Пастернак получил телеграмму секретаря Нобелевского фонда о том, что он удостоен премии по литературе «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».