— Если вы хотите, чтобы советская песня получила премию, — ответил Магомаев Кухарскому, — дайте выбрать мне, тому, кому исполнять. Рекомендуемые вами песни я петь не стану. Это у нас в стране такие песни хороши и популярны, а за границей «Время» — семь минут политики — не пройдет. В Сопоте конкурс эстрадной песни. Вы же предлагаете мне вместо песни с танцевальным ритмом песню с державным размахом: «Время счет ведет вековым пером…» Такой песни там не поймут… А песня Бабаджаняна написана в современном ритме, который сразу подхватит публика, начнет подхлопывать…

Разговор не получился. Выйдя от Кухарского, Магомаев поднялся на другой этаж — в приемную министра. Ему разрешили войти.

— Я должен поехать в Сопот, — сказал певец Фурцевой. — Но еще немного — и я откажусь… Если Союз композиторов решает, что певцу петь, то пусть решает и кто это будет петь. На конкурс еду я. Почему кто-то должен навязывать мне песню?

— Кто это придумал? — спросила Фурцева.

— Я только что от Василия Феодосьевича… Фурцева сняла трубку:

— Зайдите ко мне. Вошел Кухарский.

— Что у вас с мальчиком? — поинтересовалась Екатерина Алексеевна.

— Да, собственно, ничего особенного. Разногласия некоторые по поводу конкурсных песен. Наши композиторы постановили…

Фурцева перебила своего заместителя:

— Что значит постановили? Мы просим Муслима поехать, чтобы наконец советский певец что-то завоевал. А ему навязывают, что и как петь. Ему петь — ему и решать.

Фурцева сделала жест рукой:

— Поезжайте и пойте, что хотите…

«Фурцева была высокоинтеллигентный человек, — считал Муслим Магомаев. — Незаурядная личность. После нее на этом посту такой личности уже не было. Был еще Демичев — человек мягкий, тонкий. Но ему не хватало ее мужества. Она была лидер. В гневе была страшна, ее побаивались. Но те, кто хорошо ее знал, ее уважали».

Министерству культуры СССР непосредственно подчинялись только Кремлевский дворец съездов, Большой театр, Малый и МХАТ. Остальными театрами ведали республиканские министерства культуры. Но многие проблемы приходилось решать самой Фурцевой. С одной стороны, только она одна, известный в стране человек, способна была помочь. С другой — лишь Екатерина Алексеевна могла справиться со знаменитыми режиссерами и актерами, у которых были поклонники в высшем эшелоне власти. Фурцева должна была удерживать их в рамках генеральной линии. Но не обижать, не доводить дело до скандала. И заботиться о том, чтобы мастера сцены радовали зрителя (иногда этим зрителем был первый человек в стране) новыми успехами. Иногда это оказывалось для нее невыносимо трудно!

Желающих запретить было множество, а брать на себя ответственность и разрешать никто не хотел. Иногда она шла наперекор цензуре, брала ответственность на себя. Но чаще должна была — или хотела — помешать появлению на сцене того, что считалось недозволенным. А не дозволялось очень многое.

Проблема с небольшими театрами, особенно провинциальными, состояла в том, что они были убыточными. Надо было их защищать — чтобы их не закрыли, выбивать в Министерстве финансов дотации. Это, конечно, дело хлопотное.