— Когда можете приехать? — спросил вождь, ничего не объясняя.

— Если нужно срочно, могу завтра, — ответил Никита Сергеевич.

Сталин повесил трубку. Разговор был настолько коротким, что опытный Хрущев встревожился: зачем вызывают, что его ждет в Москве? Он соединился с главным кадровиком Маленковым, который знал все, что происходит в аппарате. Тот успокоил Никиту Сергеевича:

— Тебя вызывают из хороших побуждений. Подробности узнаешь, когда приедешь.

Восьмого декабря Георгий Попов отправил Маленкову письмо. Он напомнил о своем предложении переименовать улицы и площади Москвы — к юбилею Сталина и выдвинул новое: «Присвоить товарищу И. В. Сталину звание почетный гражданин города Москвы». Попов плохо понимал вождя, который не собирался получать из рук своего подчиненного ненужные ему звания.

Десятого декабря Сталин в первый раз после отпуска принимал подчиненных в своем кремлевском кабинете. В половине десятого вечера к нему пришли члены политбюро Берия, Каганович, Маленков и секретарь ЦК Суслов. Они привели с собой Георгия Михайловича Попова — для последнего разговора.

«Он протянул мне пачку моих бумаг, — вспоминал сам Попов. — На верхнем листе синим карандашом было размашисто написано: „Все это чепуха!“».

Зачем Сталин пожелал увидеть своего прежнего любимца? Снятие Попова провели бы и без него. Как выразился один из его подчиненных, Сталин на чувстве страха играл лучше, чем Паганини на скрипке. Ведь как он давал задания? Или сроки были нереальными, или приказ был отдан так, что как ни выполни, все равно будешь виноват.

Вождь считал себя хорошим психологом, очень доверял своим чувствам и эмоциям. Наверное, хотел окончательно решить для себя, что делать с Поповым: ограничиться лишением должности или окончательно его уничтожить.

Французский президент Шарль де Голль, познакомившийся со Сталиным во время войны, вспоминал: «Он был приучен жизнью, полной заговоров, скрывать подлинное выражение своего лица и свои душевные порывы, не поддаваться иллюзиям, жалости, искренности и видеть в каждом человеке препятствие или опасность…»

Еще одна характерная черта Сталина как прирожденного политика состояла в том, что он преспокойно расставался даже с недавними фаворитами. Через полтора часа Суслов увел уже низверженного с Олимпа Попова, а еще через пятнадцать минут, в четверть двенадцатого, в сталинский кабинет запустили Хрущева, в жизни которого начиналась новая глава.

Сталин сказал, что в Москве неблагополучно и Хрущеву пора вернуться в столицу:

— Довольно вам работать на Украине, а то вы совсем превратились там в украинского агронома.

Двенадцатого декабря политбюро утвердило решение «О недостатках в работе тов. Попова Г. М.». Для начала его обвинили в зажиме критики и самокритики:

«Тов. Попов усвоил бюрократическую, вредную практику, когда на собраниях актива, пленумах МК и МГК ВКП(б), партийных конференциях товарищей, выступающих с критическими замечаниями в отношении московских организаций, постоянно прерывает своими многочисленными, многословными и неправильными репликами, сбивает и высмеивает ораторов…»

Попову поставили в вину попытку выйти за пределы своей компетенции, командовать союзными ведомствами:

«Московский Комитет ВКП(б) прежде всего по вине т. Попова проводит неправильную линию в отношении союзных министерств и ведомств, пытаясь подмять министров и командовать министерствами, подменить министров, правительство и ЦК ВКП(б)… Министров, которые не согласны с такой подменой, тов. Попов „прорабатывает“ на собраниях партийного актива, на пленумах МК и МГК…

Возомнив, что ему все позволено, т.