Расследовать дело поручили министру государственного контроля Льву Захаровичу Мехлису, бывшему помощнику вождя. Мехлис признавал авторитет только одного человека — Сталина. Мехлис, когда он отстаивал более жесткую позицию, позволял себе возражать и самому вождю, иногда публично, в присутствии многих людей. Вождь не обижался. До конца жизни Сталин сохранил привязанность к Льву Захаровичу как к человеку, который не только был бесконечно ему предан, но и во всем подражал вождю и действовал исключительно сталинскими методами.

Лев Мехлис очень жестко относился к кадрам, безжалостно и часто несправедливо снимал с должности — иногда за дело, иногда по чьим-то наветам. В первых числах октября 1949 года на заседании Совета министров СССР разбиралась история с самоуправством Московского горкома. Приняли постановление «О нарушении государственной дисциплины и шумихе в печати об испытаниях электрокомбайна».

Дело Попова, кстати говоря, стало последним для Мехлиса. В том же 1949 году Лев Захарович отметил шестидесятилетие, получил орден Ленина. А в декабре у него случился инсульт, затем инфаркт. Он почти не мог ходить, одна рука не действовала.

Вечером 4 октября Попов провел закрытое заседание бюро горкома и обкома. Думал, что сможет отделаться увольнением проштрафившихся помощников. Ему было приказано избавиться от всех, кто забыл, что такое партийная работа. Первыми лишились высоких постов Николай Фирюбин и сотрудники отдела машиностроения.

Николая Павловича сняли с должности, записав в решении:

«Бывший секретарь МГК ВКП(б) тов. Фирюбин нарушал государственную дисциплину, командовал предприятиями и учреждениями союзного подчинения в деле проектирования и изготовления электрокомбайна, проявлял местнические тенденции и организовал, в целях саморекламы, неправильные сообщения в печати об испытаниях электрокомбайна».

Вот после этой истории, когда выяснилось, что Георгий Михайлович Попов и его команда утратили статус неприкосновенных, и родился донос, который сломал блестящую карьеру хозяина Москвы. Заодно сменили руководителей столичных газет, в том числе и заместителя редактора «Вечерней Москвы» — брата Попова, который совсем не был похож на Георгия Михайловича.

Тринадцатого декабря 1949 года политбюро приняло решение избрать Хрущева секретарем ЦК. В тот же день провели объединенный пленум МК и МГК. Собрали руководителей города и области. Маленков зачитал постановление политбюро «О недостатках в работе Попова Г. М.». Московские чиновники, в том числе Екатерина Алексеевна Фурцева, затаив дыхание, слушали, как сокрушают многолетнего хозяина столицы.

Слово предоставили самому Попову. Он каялся в своих грехах:

— Товарищи, Центральный комитет и товарищ Сталин подвергли суровой и справедливой критике меня как руководителя московской партийной организации за крупные недостатки и ошибки, допущенные мною в работе. Я признаю решение ЦК правильным, и не только правильным, а совершенно правильным; глубоко переживаю и сделаю для себя правильные большевистские выводы.

Вслед за ним выступали все другие руководители Москвы. Пленум продолжался три дня. Попов еще раз попросил слова:

— Я считаю, что критика, которая была здесь, на пленуме, совершенно правильная. Она показывает также и то, что я как бывший секретарь МК и МГК очень многих фактов не знал, что свидетельствует о том, что у меня была слабая связь с партийным активом и прежде всего с секретарями райкомов. Я в этом виноват перед Центральным комитетом и перед Московским комитетом…

Попов не выдержал и прошелся по одному из своих критиков — секретарю горкома партии Олимпиаде Васильевне Козловой:

— Товарищ Козлова — допустим, сегодня, 13-го числа, вышло решение, его зачитали — так она уже 13-го числа выступала и говорила о том, что боролась, что она ставила вопросы, а пять дней назад она сидела у меня в кабинете и пела мне дифирамбы.