— Если ты не хочешь, чтобы я этим занимался, почему говоришь, что у меня получится?

— Потому что я знаю, что это пробуждает твой интерес, Дэвид. Ты стремишься раскрыть то, что другие не замечают. И если ты этого хочешь — несмотря на прошлое, несмотря на наши страхи — давай разберёмся в этом.

Гурни вздохнул, положил руки на стол и медленно поднял ладони.

— Честно говоря, Мэдди, я не знаю, что хочу. Честное слово, я не хочу снова сталкиваться с чем-то, что закончится, как…

Его голос затих. Он сделал глубокий вдох и продолжил:

— Кроме того, меня не радует мысль о взаимодействии с Эммой.

— Почему?

— Её напористость может быть довольно отталкивающей. Она кажется высокомерной.

Мадлен вздохнула.

— Она не высокомерна. Но я понимаю, почему так может показаться. В клинике она всегда конфликтовала с директором. Делала абсолютные заявления о психическом состоянии клиентов, которые, по его словам, не имели под собой практического основания. Однако её интуиция была невероятно острой. Она могла заметить то, на что другим терапевтам потребовалось бы множество сеансов, чтобы понять.

— И она всегда была права?

— Я никогда не знала случаев, когда она ошибалась.

— Так ты предполагаешь, что она права насчёт этого Слэйда?

— Я не делаю предположений.

— Ты толкаешь меня к этому решению или, наоборот, отталкиваешь?

Морщинки напряжения вокруг глаз Мадлен углубились.

— А это важно?

Гурни промолчал.

— Когда я проводила Эмму до машины, она сказала, что оставила конверт с информацией по делу для тебя. Будет вежливо взглянуть на него. Ты ей ничем более не обязан.

4

Гурни провёл беспокойную ночь. Зимний ветер усилился, проносясь сквозь деревья за окнами спальни до самого рассвета. Глубокий сон, в который он наконец погрузился незадолго до утренней зари, был нарушен повторяющимся кошмаром, который он звал «сном Дэнни».

Этот сон представлял собой странное, неразборчивое отражение давнего несчастного случая, произошедшего за неделю до четвёртого дня рождения его сына — единственного ребёнка от Мадлен.

Они шли на игровую площадку в солнечный день. Дэнни шёл впереди, следуя за голубем по тротуару. Гурни присутствовал в этом моменте лишь частично, обдумывая неожиданный поворот в деле об убийстве, над которым работал, отвлечённый блестящей идеей.

Голубь сошёл с тротуара на улицу. Дэнни бежал за голубем. Тошнотворный, душераздирающий удар. Тело Дэнни подскочило в воздух, ударилось об асфальт, перекатилось… Перекатилось… Красный BMW умчался прочь. Скрежет за углом затих.

Гурни вновь проснулся, охваченный знакомой, тягучей агонией, которую вызывал этот сон. На протяжении двадцати лет он время от времени страдал от него. События, шаг за шагом, всегда повторялись, оставались неизменными и совпадали с его воспоминаниями. Ужас в сердце, как прежде, не покидал его.

Он встал, направился в ванную, умылся холодной водой, затем надел джинсы и толстовку, после чего вышел на кухню. Пока кофе варился, он встал у французских дверей и смотрел на серый рассвет над восточным хребтом. Открыв одну из дверей, он почувствовал влажный, неподвижный воздух, который притягивал его обратно в реальность.

Света было достаточно, чтобы разглядеть иней на камнях патио, на траве и на кормушках для птиц. Скоро к нему подлетят синички и поползни, порхающие вокруг яблони. Гурни вдруг продрог. Закрыв дверь, он подошёл к кухонному острову, взял кофе и простой белый конверт, оставленный Эммой на буфете, и направился в офис.