| Ты проходишь по улице Ловатон в одну сторону, до национального Пантеона, а потом в другую, до церкви Мерседес. Это красивые здания, и, наверное, они нравились Галиндесу. Солнце нещадно жжет белые фасады домов на улицах, ведущих к Алькасару; ты вся покрываешься липким потом, что заставляет тебя вспомнить о приятной прохладе кондиционированного воздуха в «Шератоне». У вас, американцев, всегда есть выход – вернуться в «Шератон» или в «Хилтон». В любой части мира вы понастроили для себя эти удобные прибежища, куда в любой момент можно вернуться; что ты и делаешь, взяв для удобства такси. Поднявшись на лифте и пройдя по длинному коридору, оказываешься в своем номере с ощущением человека, нашедшего оазис посреди раскаленной пустыни. Ты скидываешь с себя пропотевшую одежду и проводишь рукой по обнаженному телу: кожа, нежная кожа рыжеволосой, приятно холодит ладонь. Растянувшись на кровати во всю длину («Какая ты длинная!», – сетовал Рикардо), ты довольно поглаживаешь себя, хотя на самом деле ты вовсе собой не довольна. И просыпаешься через два часа раздраженная: тебя охватывает ощущение, что ты всюду безнадежно опоздала, однако ощущение это обманчиво, и, взглянув на часы, ты надеваешь бикини и устремляешься к бассейну, где успеваешь потренироваться во всех четырех стилях плавания, словно тебе предстоит экзамен в спортивной школе. Ты чувствуешь на себе темные взгляды темнокожих мужчин и полных темнокожих женщин, но никто из многочисленных американцев, потягивающих коктейли, не смотрит на тебя. Для них ты – еще одна туристка, такая же, как они сами; им и в голову не приходит, что ты упрямо изучаешь жизнь и обстоятельства смерти человека, которого даже не похоронили. И тебе становится особенно очевидна потаенная причина этого затянувшегося путешествия, которой ты делишься с другими только по мере необходимости, как будто Галиндес – это плюшевый мишка, за которого ты хватаешься в потемках, когда начинают мучить ночные кошмары. Вечереет, и ты привела в порядок и себя, и свои мысли. Ты натягиваешь прямо на голое тело платье цвета мальвы, перехваченное на талии позолоченным шнуром, и позолоченные сандалии. Потом проходишь по участку отеля к аллее вдоль берега моря, где гаитянские художники выставляют свои картины. Если Доминиканская Республика и мирилась когда-нибудь с гаитянской иммиграцией, то лишь с художниками – они привлекали туристов. Вся аллея уставлена картинами, цены на которые зависят от известности художника и размеров полотна; изображено же на них почти всегда одно и то же – буйная тропическая растительность, фрукты, животные и негры на тропинках, проложенных в сельве. И нигде – ни одного белого, даже на заднем плане. Для гаитянских художников-примитивистов белые – только покупатели их картин и никак не могут быть персонажами их живописи, уходящей корнями в национальные традиции. Такую картину ты хотела бы подарить Рикардо. Но когда ты сможешь это сделать? Вернешься ли ты в Испанию? Если тебе суждено вернуться, ты отыщешь дом Мигелоа, необычный лес и послушаешь песню Лабоа. «Нет, не пугайся грядущей зимы, хотя сейчас лето, потому что настоящее присутствует в будущем – это неразрывная цепь. Не пугайся предрассветного холода и покрытых инеем полей, когда природа кажется безжизненной, потому что сердце хранит тепло летнего солнца, а глаза помнят былое. Не бойся смерти, потому что из новых побегов виноградной лозы приготовят молодое вино, а наше настоящее станет основой для будущих жизней». Ты уже готова расплакаться невидимыми миру слезами, но последняя строфа еще больше нагоняет на тебя тоску: «И я не грущу, обрывая последние летние цветы в саду; я не грущу, когда прохожу садом, затаив дыхание и уже почти не принадлежа этому миру; я не грущу, смиренно отказываясь от своих чувств, в сумеречном свете, потому что смерть несет с собой сон, в котором навеки забудутся все остальные сны». Когда приходит Хосе Исраэль Куэльо, ты сидишь перед сливочным мороженым с фруктами и стаканом разбавленного водой бургундского, где плавают кусочки льда. |
