— Я слышал. Цераса объявили персоной нон грата в Рейне.

— Да. Он возвращается домой уже на этой неделе. Эти мерзавцы продержали его почти полторы недели, прежде чем отпустить и выгнать из своего пространства. Тем, у кого был дипломатический иммунитет повезло так же, но вот остальным…

В голосе Остерлнеда звучала неприкрытая горечь. И Эйхарт его понимал.

Для тех, кто не имел дипломатической защиты над своей головой, было трудно придумать более печальную участь. Самое ужасное было в том, что они не знали, живы ли их агенты. Проклятые расстояния, на которых велась их работа, были словно бескрайние просторы океанов в древние времена Старой Земли. Остерленд практически не имел возможности узнать о чём-то заранее. Как правило он получал информацию о том, что что-то должно произойти уже после того, как это произошло. Во времена, когда область обитания человечества ограничивалась всего одной планетой, даже одной единственной Солнечной системой, современные средства связи были способны доставлять информацию почти всегда вовремя. Так или иначе у людей могло остаться время на принятие решений. На то, чтобы отреагировать и пресечь опасность. Сейчас же, у них такой возможности не было.

— Часть нашего персонала всё ещё остаётся на Рейнской территории, но самых критичных людей и наших оперативников мы уже вывезли. Это главное…

Эйхарт поднялся с кресла и забрав у Дэвида бокал, прошел к бару у дальней стены кабинета, дабы налить себе и своему гостю ещё одну порцию. Кто-нибудь мог бы подумать, что пить прямо на работе могло быть безответственно. И оказался бы прав. Но такие люди как Эйхарт и Остерленд никогда бы не притронулись к алкоголю, если бы это могло повлиять на их работу. У каждого всегда имелся при себе ингалятор Трисфаратацина. При вдыхании эта дрянь попадала в кровь через лёгкие и быстро связывала и нейтрализовала находящиеся в ней молекулы этанола, делая их безвредными и быстро выводя из организма. Правда это была та ещё дрянь и ни один из них не прибегал к ней, если только не было на то, необходимости.

Но всё же, ингалятор всегда был под рукой.

Три кубика льда звякнули, упав на дно бокала. Ричард налили себе виски на два пальца и разбавил алкоголь содовой. Повернувшись, он вопросительно взмахнул пустым бокалом и Дэвид кивнул.

— Ты пойдёшь на похороны Лазарева? — спросил он возвращаясь за стол и протягивая бокал с напитком.

— Конечно, — Остерленд благодарно кивнул и принял стеклянный бокал, — в конце концов, я сейчас могу ходить лишь благодаря ему. У меня до сих пор в голове не вяжется, что такое произошло. Это… это настолько не вязалось с ним…

— Да, я знаю. Мы сами перерыли записи этого дела от корки до корки. Но судя по всему, это действительно было обычное самоубийство. Мои ребята нашли у него дома антидепрессанты, которые принимал Алексей и записи о его визитах к психологам. Ты смотрел…

— Запись из его квартиры? Да. Конечно.

Остерленд сделал небольшой глоток, позволив холодному виски обжечь ему горло.

Он действительно видел эту запись. Дэвид пересматривал её раз двадцать, если не более. Настолько внимательно, что мог воспроизвести каждое мгновенье из последних пятнадцати минут жизни Алексея Лазарева в своей памяти.

Когда до него докатилась новость о смерти учёного, он ни на секунду не поверил в первоначальное заключение о его смерти. Кто-нибудь мог бы назвать это профдеформацией. Дэвид был просто не способен поверить, что произошедшие было ничем иным, как самым банальным самоубийством. Только не для такого человека, как Лазарев. Как и сам Остерленд, Алексей был просто помешан на своей работе.