Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +

– Ну, а интересы науки? – Я старался как‑то утешить его.

– Нынче они сродни интересам коммерции. Представь себе рекламочку: «Параллельное время! Все варианты будущего! Возвращение гарантировано». Нет уж, моделируйте сами. Не для этого я десять лет просидел в научном подполье.

Я молчал. Энтони за стойкой листал журнал. Девушки, ужинавшие за портьерой, давно ушли. Какой‑то пьяница, заглянувший с улицы, заиграл на губной гармошке – не песенку, не мелодию даже, просто гамму. Он повторял ее опять и опять, пока Энтони не закричал, что здесь не «Карнеги‑холл», а драг‑сода. Гамма умолкла.

– Как‑то великий Стоковский сравнил гамму с лесенкой, по которой взбирается звук‑хамелеон, – сказал Лещицкий. – Пожалуй, я могу смоделировать ближайшие полчаса по шкале гаммы. Идет?

– Лучше не надо, – попросил я. – Да и что может случиться в ближайшие полчаса?

Он не ответил. Мы вышли молча: я – с тайным намерением отделаться от него поскорее, он – с непонятной суровостью, сомкнувшей его тонкие, почти бесцветные губы. Мистификатор или маньяк? Скорее последнее. Тихое помешательство, вероятно.

Дождь настиг нас минут через десять, причем с такой свирепостью, что мы едва успели добежать до навеса над каменной лестницей, спускавшейся в полуподвальную овощную лавку.

Лещицкий почему‑то держал в руке свой псевдопортсигар в сиреневой оболочке, потом, словно спохватившись, снова убрал его. Мне показалось, что в нем что‑то щелкнуло, а в пучке света от уличного фонаря косые струи дождя вдруг странно удвоились.

 

РЕ

 

Я взглянул на ручные часы – без пяти десять – и тотчас же по привычке приложил их к уху: идут.

– И дождь идет, – глухо проговорил Лещицкий, – а такси нет.

– Что‑то есть, – сказал я, вглядываясь в дождливую мглу.

Два снопа света пронзили ее из‑за угла. Фары принадлежали автомобилю ярко‑желтого цвета.

– Эй! – крикнул я, высовываясь из‑под навеса. – Сюда!

– Это не такси, – сказал Лещицкий.

Но автомобиль притормозил и медленно двинулся вдоль тротуара. Он не остановился, только чуть опустилось дверное стекло, и в образовавшейся щели на свету блеснуло черное вороненое дуло.

– Ложись! – шепнул Лещицкий и рванул меня вниз.

Но поздно. Две автоматные очереди оказались быстрее. Меня что‑то сильно ударило в грудь и в плечо, опрокинув на камень. Лещицкий, странно перегнувшись, медленно оседал, словно сопротивлялись несгибавшиеся суставы. Последнее, что я увидел, было красное пенящееся пятно у него на лице вместо рта.

Надо мной застучали по камню чьи‑то подкованные железом каблуки.

– Один еще жив, – сказал кто‑то.

– Все равно сдохнет.

Я услышал звонкий плевок о камень.

– А ведь это не те.

– Ты думаешь?

– Вижу.

Сапог пнул меня ногой в голову. Боли я не почувствовал, только оборвалось что‑то в мозгу.

И снова чей‑то голос:

– Опять штучки Эльжбеты.

– Темнит девчонка.

– Давно темнит.

– С нее бы и начать.

– Поди скажи это Копецкому.

Больше я ничего не слышал. Все погасло – и голоса, и свет.

 

МИ

 

Я открыл глаза и взглянул на часы: без пяти десять. Мы по‑прежнему стояли на лестнице под навесом.

– А дождь идет, – сказал Лещицкий, – и такси нет.

– Перейдем на угол, – предложил я, – там тоже навес.

– Зачем?

– Скорее такси найдем.

Быстрый переход
Мы в Instagram