|
.. Богу не может быть угодно отцеубийство, а ты сын Англии. Но прибегать к подобным уверткам было бы низостью. Ясен тот закон, при котором я имею право освобождать от клятвы, закон, гласящий, что гораздо грешнее сдержать клятву, обязывающую совершить преступление, чем преступить ее. На этом основании я освобожу тебя от клятвы, но не от греха, тобой совершенного... Если бы ты больше полагался на небо и верил бы меньше в силу и разум людей, то не сделал бы этого – даже во имя родины, о которой Бог печется без тебя... Итак, освобождают тебя именем Бога от данной клятвы и запрещаю выполнять ее. Если я преступаю данную мне власть, то принимаю всю ответственность на свою седую голову... Преклоним же колени и помолимся, чтобы Бог разрешил тебе загладить свое минутное заблуждение долгой жизнью, наполненной любовью к ближнему и соблюдением долга.
Приезд Гарольда стал вскоре известен всему Лондону, и к нему начали стекаться все его друзья, давно уже горевшие нетерпением увидеться с ним. Каждый из них сообщал новости, которые ясно доказывали, что во время его отсутствия связи государства сильно ослабели. Весь север был вооружен; нортумбрийцы выступили против Тости, опять проявившего свой дурной характер, и прогнали его, а он скрылся от них неизвестно куда. К бунтовщикам присоединились сыновья Альгара, из которых старший, Моркар, был избран на место Тости. Здоровье короля становилось все хуже. Он страшно бредил, а слова, вырывавшиеся у него во время бреда, передавались из уст в уста, конечно, с различными преувеличениями и вызывали у всех самые мрачные опасения. Все ожили, услышав о возвращении Гарольда, веря, что он мигом восстановит в государстве прежний порядок. Естественно, что он, видя, как твердо надеется на него народ, стряхнул с себя гнетущие воспоминания и опять всецело посвятил себя общественным интересам. Ум его снова заработал, и к нему вернулась прежняя энергия. Он ободрил своих опечаленных друзей, отдал приказания, разослал гонцов во все направления и только тогда поскакал к королю в Геверинг. Этот дворец, весь утопавший в зелени и цветах, был любимым местопребыванием Эдуарда. Есть предание, будто он тут однажды ночью во время молитвы был сильно смущен пением соловьев и, раздосадованный, стал просить Бога прекратить это пение, и с этой самой минуты никто и никогда не слышал в Геверинге соловьиного пения. Гарольд, выехав из леса, пестревшего всеми цветами осени, очутился вскоре перед низкими, незатейливыми воротами дворца, сплошь покрытыми вьющимися растениями, и через несколько минут уже входил к королю. Эдуард с усилием приподнялся на постели, стоявшей под прекрасным резным балдахином, на котором был изображен весь Иерусалим. Он поспешил удалить начальника стражи, стоявшего у его изголовья, и проговорил слабым голосом, подчеркнувшим страшную перемену в его внешности. – Наконец-то ты вернулся, Гарольд, чтобы поддержать эту ослабевшую руку, которая скоро выронит навсегда земной скипетр... Молчи! Я чувствую, что это непременно случится и радуюсь... – Он пристально взглянул на Гарольда, лицо которого было бледно и печально, и продолжал: – Ну, ты, самонадеянный человек, доволен ли ты результатами своей поездки или убедился в справедливости моего предсказания? – К несчастью, предсказание исполнилось! – ответил Гарольд со вздохом. – Я убедился, что моя мудрость пасует пред твоей... Меня и моих родственников ловко опутали под тем предлогом, что ты когда-то дал герцогу Вильгельму обещание назначить его твоим наследником в случае, если он переживет тебя. Эдуард смутился и пролепетал: – Может быть, подобное необдуманное обещание было действительно дано мною в то время, когда я еще не знал английских законов, которые гласят, что трон нельзя передавать по наследству, подобно дому или другому имуществу. Не удивляюсь, что мой родственник Вильгельм, более жадный и корыстный, привержен ко всему земному. |
