– Идем, Хакон, нечего медлить, – произнес Гурт. – Знаю, что наношу моему любимому брату страшную рану, которая долго не заживет, но он сам научил меня ценить Англию так же высоко, как римляне ценили Рим.

Но стоит сказать самому трудолюбивому человеку, что он уже лишился любимой и все, что имело цену для него, теряет прежнее значение.

Так и Гарольд только теперь понял, какое громадное значение имела для него любовь Эдит. До тех пор он заглушал голос страсти в надежде, что Эдит скоро будет его женой, будет украшать его трон, а теперь блеск короны померк в его глазах, трон перестал ему казаться достойным обладания.

Как-то вечером сидел он, думая обо всем случившемся, и губы его шептали:

– О, лживое порождение ада, побудившее меня предпринять эту несчастную поездку! Эдит та женщина, которую мне суждено назвать своею! Говорила же Хильда, что союз с нормандцем будет способствовать моему браку!

Но вот за дверью Гарольда раздались шаги... Послышались два голоса: звучный Гурта и другой – тихий, нежный.

Граф встрепенулся, и сердце его сильно забилось. Дверь отворилась, и почти неслышно на пороге показалась фигура, нерешительно остановившаяся в полумраке. Дверь затворили снаружи; Гарольд дрожа всем телом, вскочил со своего места, и через мгновение у ног его лежала Эдит.

Она откинула покрывало, и он увидел ее прелестное лицо, полное неземной красоты и величия.

– О, Гарольд! – воскликнула она. – Помнишь ты еще, как я однажды сказала тебе: «Эдит не любила б тебя так сильно, если бы ты не ставил Англию выше ее?» Если ты забыл эти слова, то припомни их теперь! Не можешь же ты думать, что теперь, когда я столько лет жила твоей жизнью, стала слабее, чем в то время, когда я едва понимала, что значит Англия и слава.

– Эдит, что ты хочешь этим сказать?... Кто рассказал тебе?

– Нет дела до того, кто мне сообщил то, что я знаю, а знаю я все! Что привело меня сюда? Моя любовь, моя душа. – Она встала, схватила его руку и, смотря ему прямо в лицо, продолжала: – Я прошу тебя, не печалься о нашей разлуке, я знаю, сколько в тебе постоянства и нежности, но умоляю побороть себя для блага родины... Да, Гарольд, я сегодня вижу тебя в последний раз...

– Этого не должно быть! – проговорил страстно Гарольд. – Ты обманываешь меня в пылу благородного самоотречения... Когда ты будешь в нормальном состоянии, то тобой овладеет страшное, невыразимое, бесконечное отчаяние и сердце твое разобьется, оно не выдержит этого испытания. Мы помолвлены под открытым небом по обычаю предков. Этот союз неразрывен. Если я нужен Англии, то пусть она берет меня с тобою... Нашу любовь нельзя втоптать в грязь даже во имя Англии!

– Ах! – прошептала Эдит и побледнела. – Ты напрасно говоришь это, Гарольд. Твоя любовь оградила меня от знакомства с миром, так что я долго не имела понятия о строгости человеческих законов. Я теперь убеждена, что наша любовь – грех, хотя она, может быть, не была им до сих пор.

– Нет, нет! – воскликнул Гарольд вне себя. – Нет, – продолжал он, – в нашей любви нет ничего грешного... Покинуть тебя – грех! Молчи, молчи! Мы видим только тяжелый сон... Но мы скоро проснемся! Я не могу, я не хочу расставаться с тобой.

– Зато я это сделаю, я скорее лягу в могилу, чем допущу, чтобы ты изменил славе, чести, долгу, родине, отказался от предназначенного тебе судьбою! Гарольд, позволь мне остаться достойной тебя до последнего вздоха, и, если мне не суждено быть твоей женой, если это счастье не для меня, то пусть хоть скажут, что я была его достойна.

– А известно ли тебе, что от меня требуют не только, чтобы я отказался от тебя, но еще и женился на другой?

– Известно, – ответила Эдит, и две слезинки скатились по ее щекам.