– С позволения моего брата и короля и всех честных воинов, осмеливаюсь напомнить, что Вильгельм, герцог Нормандский, затевает прогулку, вроде той, которую совершил почивший гость наш. – Презрительный смех возник при напоминании о дерзости норвежского конунга. – А так как мы, англичане, даем каждому нуждающемуся хлеб и ночлег, то я думаю, что герцог ожидает от нас только хорошего угощения. – Присутствующие, разгоряченные вином, шумно одобрили эту мысль Леофвайна. – Итак, выпьем за Вильгельма Руанского и, говоря словами, которые теперь на устах каждого и будут, вероятно, переданы потомству, если герцог так полюбил английскую землю, то дадим ему от всего сердца семь футов земли в вечное владение.

– Выпьем за Вильгельма Нормандского! – закричали пирующие с насмешливой торжественностью.

– Выпьем за Вильгельма!

И вдруг среди всеобщего веселья, вбежал человек, очевидно, гонец, протеснился поспешно к королевскому креслу и сказал звучным голосом:

– Герцог Вильгельм высадился в Суссексе с таким громадным войском, которого никогда не видели на наших берегах.

XII. БИТВА ПРИ ГАСТИНГСЕ

ГЛАВА 1

Позолоченные осенью деревья отражались в зеркальной глади болот, окружающих уединенное жилище Хильды. Деревья эти были, как и во всех лесах поблизости, малорослы из-за беспрестанных вырубок, хотя объем стволов, густо поросших мхом, доказывал их древность. Тощая растительность и ее причудливый вид говорили, что в этот темный лес уже давно проник разрушительный дух, которым отличалась природа человека.

Ночной сумрак окутал безмолвную окрестность, луна плыла величественно в синеве небес, воздух был чист и холоден, и в его неподвижности было что-то торжественное. Из-за густых кустарников показывались изредка ветвистые рога быстроногих оленей, по просекам мелькали зайцы и кролики; и летучие мыши, распустив свои голые, безобразные крылья, летали и цеплялись за широко разросшиеся неподвижные ветки. В это время из чащи показалась высокая и темная фигура: Хильда подошла медленными шагами к краю болота. Обычно бесстрастное выражение ее лица сменилось выражением тревоги и тоски; какая-то тяжелая, затаенная мука провела по лицу еще более резкие, глубокие морщины, погасила блеск глаз и склонила низко ее гордую голову. Можно было подумать, что судьба покарала ее самонадеянность и окутала туманом ее проницательный и дальновидный ум.

– Вечное одиночество! Все ничто перед этим убийственным сознанием! – прошептали беззвучно бледные губы пророчицы, – Эдит, моя надежда, цель всех моих стремлений, этот нежный цветок, который я взлелеяла для украшения трона, вянет под темным сводом уединенной кельи, бросив меня одну с моим разбитым сердцем и ужасным вопросом: уж не ложь ли наука, на служение которой я отдала всю жизнь? Вот уж скоро настанет и виноградный месяц, а вместе с ним и день, когда, по предсказанию, заходящее солнце озарит своим блеском торжественный союз короля англосаксов с любимой невестой! А между тем Альдита полна еще здоровьем, а война воздвигает преграду за преградой желанному союзу Гарольда и Эдит! Нет, как ни тяжело, но я должна признать, что мой дух потерял свою былую силу и что воля моя ничтожна перед волей всемогущей судьбы.

Хильда склонила голову, и слезы оросили ее печальное лицо, но в эту же минуту резкий и дикий хохот потревожил безмолвие неподвижного леса, и пророчица, обернувшись, увидела в траве на берегу болота неясную фигуру; она зашевелилась, поднялась из травы, и Хильда узнала в этом загадочном, уродливом создании безобразную ведьму, которую она застала крепко спящей на могильном кургане.

Колдунья положила свою худую руку на плечо изумленной и неподвижной пророчицы и спросила глухим, противным голосом:

– Почему ты не закончила роскошное знамя, которое готовила для короля Гарольда? Прикажи закончить и отошли его как можно поскорее! Оно должна развеваться на брачном пире, так как его союз с прелестной Эдит отпразднуется вместе с днем его рождения!

Хильда, молча, выслушала эти слова, звучавшие откровенной иронией.