Тот глянул вскользь и опять с тоской в небо вперился.

— Да-а, собеседник ты нескучный. Заболтаешь, смотрю, до смерти.

Понятно, почему эльфийка сводницей стать решила, такого сыночка хоть за кривую, косую, недалекую спровадить. Выходит Яна такая и есть? Спасибо…

А вот интересно, как сильно и долго можно третировать парня, чтоб он хоть чуток разозлился? А почему не испытать… кривой да убогой?

— Зря тебя Авилорном назвали, Пьеро твое имя.

И поняла — да хоть Мальвина — даже кончиком своего острого уха не повел юноша.

— Ты меня хоть слышишь?

Покосился, и то ладно.

— Видимо, я тебе не нравлюсь, — сделала вывод Яна. И зашипела, сама не понимая, что ж разозлилась. — Так и ты мне тоже не особо. Ангел тоже нашелся, тряпочка фланелевая!

— Я не айнгер, — посмотрел то ли обиженно, то ли осуждающе.

— Смотри-ка, русский язык выучил! — ухмыльнулась девушка: не нравится, значит, маленькому, когда его ангелом называют. А на `тряпочку фланелевую' ноль внимания. Может ангел ругательство у эльфов? Или тюфяком быть ничего особенного, а вот ангелом уже плохо, если не унизительно. `Да-а… а не скучно будет', - хитро прищурилась Сурикова, прикидывая с какого еще бока эльфа `покусать', проверяя наличие брешей в его монументально незлобивой личности? — Может, поговорим тогда? Все равно ночь вместе коротать. С какой радости не подскажешь? Матушка-то твоя, чего хотела, нас вместе закрыв?

В ответ парень отвернулся и опять уставился в небо.

— Ладно, не хочешь про мать вашу, давай про отца поговорим: тоже строг и с выкрутасами как маманя? Притесняет? На вечеринки не пускает, да?

Авилорн воззрился на Яну — небо его больше не интересовало.

Уже хорошо, кажется, еще одно тонкое место есть!

— Что молчишь? Поведай мне о трудностях общения с отцом, я, может, пару советов дам, как сделать, чтоб не тебя, а ты родителей строил.

Молчит Авилорн — смотрит, и странно смотрит — словно сочувствует и вот-вот заплачет, жалея бедную девушку.

— Кажется, я задела за больное место? Извини, плакать только не надо, ага?

Авилорн видел, как за бравадой дерзкой грубиянки, сжимаясь, бьется робкое сердце обиженного ребенка, отравленное пощечинами чужих неправедных дел, мнений, как пасмурно на душе девушки, как страшно ей и больно осознавать свое одиночество, неприкаянность, непонятость, ненужность.

Эльф вздохнул и поманил Яну, качнув длинными пальцами:

— Иди сюда.

— Куда? — нахмурилась та, но качнулась по инерции и оказалась в объятьях Авилорна. — Э-э!! — хотела воспротивиться, оттолкнуть, но тот с силой, что она и не подозревала в его столь хрупко- интеллигентных мощах, прижал ее к своей груди.

— Тс-с, — принялся гладить по голове, еле касаясь волос. Просто гладить! Как отец — дочь, как брат — сестру. Яна замерла на груди парня и, щуря глаза в темноту ночи, силилась понять — что за чудные мужики-эльфы? Или она на ум особо хромая?

Лежала, ждала, что будет дальше и гнала прочь мысли о том, что, в принципе, не прочь и отдаться, хоть так успокоиться, потерять страх и тревогу пусть на минуту, пусть на миг, и заручиться поддержкой, пусть слабака и тюфяка, но своего в этом чужом, непонятном для Яны мире, что она никак не может принять за реальность.

— Эллуо, со лойо мийву- прошептал эльф в ухо девушки, легонько дунув, чтоб быстрей к ней пришел сон и отпустили тревоги.

Яна чуть не расплакалась, до того непривычно было его внимание, тепло и забота, желание не использовать, а помочь. Она и не поняла, что правильно истолковала сказанное им, она подумала о другом, уже сдаваясь, уже засыпая: сегодня пусть будет так, а завтра… что будет завтра, то и будет.