— А на двоих хватит?

Я открываю упаковку и показываю ей четыре оставшихся яйца.

— Тогда да. Я ничего не ела со вчерашнего вечера.

Я готовлю яйца. Она продолжает пить воду. Мы молча едим, когда из кармана раздается звонок телефона. Я достаю его и сразу же замечаю треснутый экран. Должно быть, я разбил его, когда бросил телефон на стол.

— Черт, — бормочу я. А потом обращаю внимание на имя звонящего и замираю. — Черт.

Нетерпюха вопросительно смотрит на меня.

Мне хочется, чтобы она спросила в порядке ли я. Просто, черт возьми, спроси. Мне нужно хоть кому-то сказать, что я — не в порядке. Даже близко. Проигнорировав вызов, кладу телефон на стол. Имя Келлера еще несколько секунд виднеется на экране, а потом срабатывает голосовая почта, и оно исчезает.

Спроси меня, кто это был! Хочется выкрикнуть мне. Спроси, почему мое сердце просто не вынесет этого разговора. Спроси, почему я не могу перестать думать о ней. Спроси, почему моя лучшая подруга умерла. О нет, лучше скажи мне, почему моя лучшая подруга умерла. Скажи мне. Пожалуйста. Объясни. Я хочу знать. Я должен знать почему остаток жизни я проживу, не имея возможности разговаривать с ней. Обнимать ее. Слышать ее смех. Наблюдать с ней за закатом. Смотреть, как она играет на скрипке. Целовать ее в лоб. Говорить, что я люблю ее. Слышать, как она отвечает мне тем же. Почему?! Почему?!

Я тру лицо руками, пытаясь справиться с нарастающей истерикой, а потом отодвигаю стул и ухожу, оставляя яичницу недоеденной.

Выйдя на свежий воздух, закуриваю сигарету.

Это не помогает, но я все равно продолжаю затягиваться.

Открыв дверь в свою спальню, я замечаю на ней записку.

Когда мы были на гастролях, я несколько раз терял телефон, и Нетерпюха всегда занималась его заменой. После того, как она помогла мне в первый раз, я внес ее имя в список доверенных лиц, имеющих доступ к моему телефонному счету, чтобы она могла со всем разбираться без моего участия.

Полагаю, она все еще продолжает это делать.

Даже не знаю, злиться или радоваться.

Решаю, что будет достаточно и того, и другого понемножку.

Моя простуда или что бы, это, черт возьми, это ни было, бесследно прошла. Ма накачивала меня витамином С во всех возможных формах, так что у нее просто не было другого выбора, кроме как перекинуться на кого-то другого.

Парни вернулись с Гавайев. Сегодня утром мы все вместе покатались на серфах, а потом пошли перекусить. Первые пару часов были наполнены рассказами об Оаху[5], а потом мы переключились на музыку. В частности, на нашу музыку. На следующий альбом. Тот, который согласно контракту, мы должны были записать к концу января. А уже июль. Мы бы так не затянули, если бы был новый материал. А его нет. И виноват в этом я. Я пишу музыку. Пишу слова. Но с прошлой осени, после "Finish Me, не написал ничего.

Не могу заставить себя сделать это. У меня стоит блок. Не знаю, может это бессознательный выбор, который делает мой мозг, а может, бессознательный выбор, который делает сердце. Вот такие вот дела. Музыка всегда была частью меня, продолжением моих чувств, моей жизни, моего опыта. Но с тех пор, как умерла Опти, моя творческое "я" замерло. Замолчало. Если она не помогала мне в написании, то всегда была первым человеком, с которым я делился новой композицией. У нее был потрясающий музыкальный слух. И мне нравилось получать ее одобрение. Я жаждал его. Оно было той силой, что вызывала во мне желание творить, ради того, чтобы я снова мог увидеть, как загораются ее глаза, когда я проигрываю ей что-то новое. Я бы все отдал, чтобы снова увидеть этот блеск, потому что без него и без нее, я — пуст.