Не знаю почему, но от его слов мне становится легче.

Он вздыхает и возвращается к нашему разговору. Но что-то изменилось. Я чувствую это. Теперь в его словах звучит боль.

— Любовь — это та еще штучка.

Я откидываю голову на спинку шезлонга и поворачиваю ее так, чтобы видеть Густова. Он снова пристально и открыто смотрит на меня. Густов честен, добр и самое главное — не осуждает меня.

— Да, ты определенно прав, — соглашаюсь с ним я.

Не знаю как, но я чувствую, что его сердце тоже разбито.

— А ты когда-нибудь любил?

— Однажды, — моргнув, произносит Густов.

— И как долго?

Подняв глаза к небу, он отвечает:

— Двадцать один год... и три дня.

В этот момент меня осеняет. Кейт. Он говорит о Кейт. O своей Опти. Не удивительно, что от него осталась лишь оболочка. Он потерял любовь всей своей жизни. В этот раз я не сдерживаюсь. Опустив ноги, ставлю их на пол между нашими шезлонгами и пересаживаюсь к нему. Устраиваюсь на краю, напротив его бедра, и просто смотрю. Как будто спрашивая разрешения. Обычно я не делаю ничего подобного. Обычно я не предлагаю утешение. Густов хватает края моей футболки и сжимает их в кулаках. Теперь его глаза умоляют: выпрашивают о дружбе, утешении, поддержке. Ему нужно выпустить все из себя. Я могла бы начать анализировать, обдумывать все это, но вместо этого... просто медленно наклоняюсь, пока моя голова не устраивается у него на груди, и крепко, так чтобы почувствовать тепло его тела, прижимаю к себе. В тот момент, когда его руки обвиваются вокруг меня, я понимаю, что никто и никогда не обнимал меня по-настоящему. Это же — самое настоящее объятие. Так должно ощущаться соприкосновение людей. Оно должно ощущаться... человеческим. Чтобы не осталось ничего, кроме одного человека, который чистым, бескорыстным по своей сути касанием оказывает поддержку другому. И я знаю, что Густов тоже чувствует это, потому что его грудь несколько раз вздрагивает, и он начинает плакать. Я держу его в объятиях до тех пор, пока у него не выравнивается дыхание. А потом он пересаживает меня так, чтобы наши головы лежали рядом, а мое тело прижималось к его боку. Мы продолжаем крепко обвивать друг друга руками. И это говорит мне о том, что ни один из нас не хочет отпускать другого.

— Давай просто немного полежим вот так? — спрашивает он дрожащим голосом, от которого у меня щемит в сердце.

— Конечно, — отвечаю я, потому что тоже не хочу, чтобы это заканчивалось.

Его объятия, слезы, "обнажение" души и человечность — я чувствую их всем своим сердцем. Я чувствую себя живой и переполненной эмоциями, сильными, как прилив, который угрожает затопить тебя под толщей воды. Но ты знаешь, что этого не случится, потому что твое сердце справится, оно удержится на плаву, во что бы это ни стало. Это слепая вера... надежда или, что-то, по крайней мере, близкое к ней. Ростки слабой, рьяно сопротивляющейся надежды, которую я чувствую в нас обоих. Надежды, захороненной очень глубоко внутри.

— Можно задать тебе вопрос?

Я немного нервничаю, потому что, знаю, что она закроется. А я хочу, чтобы открылась, как вчера вечером. Не хочу делать ни шагу назад в наших отношениях. Хочу, чтобы она доверяла мне настолько, чтобы рассказать свою историю. Я учусь высказываться и хочу, чтобы она сделала то же самое. Потому что от этого становится гораздо легче. Но больше всего я хочу, чтобы рядом со мной она чувствовала себя "Скаут", даже если никогда и не была самой собою с кем-нибудь еще. Она настолько сдержана, что это, должно быть, изматывает ее. Я хочу, чтобы Скаут сняла с себя эту ношу. Каждый заслуживает того, чтобы жить свободным.

— Ты всегда можешь задать мне вопрос, но это не значит, что я на него отвечу.