Счастливое выражение все еще светилось в темных глазах Фале, когда он проводил ее взглядом.

— Я благодарю бога, — обратился он к Фабиану, — что судьба не так беспощадна к Марион, как к ее старому отцу. Девочка переносит все это легче, чем я, с легкостью юности, которая не страшится даже смерти, потому что не думает о ней. В сердце Марион царят смех и веселье. Вы слышали, что ее исключили из университета?

Фабиан кивнул головой и густо покраснел, вспомнив свой бестактный вопрос.

— Какое позорное решение! — продолжал Фале. — Подумайте, ведь это университет, в котором дедушка Марион в течение двадцати лет руководил кафедрой глазной хирургии. — Фале замолчал, снова устремив мрачный взгляд в глубь парка. — Сейчас она учительница в еврейской школе. У них там тридцать учеников, а помещаются они в каком-то подвале. Но работа педагога удовлетворяет ее, и она как будто счастлива. Я, по крайней мере, никогда не слышал от нее ни единого слова жалобы.

— Это тяжелое испытание решительно для всех, — сказал Фабиан. — Помните, что я говорил вам об этих дикостях? Я и сейчас не изменил своего суждения и никогда не изменю. Кстати, я все еще убежден, что все эти непонятные мероприятия — явления переходного периода и носят временный характер.

Фале поднял руку в серой перчатке и скептически повел ею в воздухе.

— Будем надеяться, мой молодой друг! — воскликнул он. — Ваши слова радуют меня и вселяют в меня мужество. Но о кофе тоже не следует забывать.

Фабиану удалось воспользоваться этой паузой и придать другое направление разговору. Он стал рассказывать о своем лечении, о санатории, врачах, ваннах, прогулках, питании. Медицинский советник заинтересовался его рассказом и начал прерывать Фабиана короткими вопросами, требовал разъяснений, спрашивал о подробностях, порицал, хвалил. Вскоре он поборол свое удрученное настроение, и к нему, казалось, вернулась прежняя живость.

— Я рад, что вы поправились, — сказал он наконец. — А теперь разрешите мне поделиться с вами своими горестями и рассказать о деле: мне необходимы ваш совет и ваша помощь.

Фабиан заверил старика, что сделает все от него зависящее.

— Вы можете полностью располагать мною, — заключил он.

— Я знал, что могу на вас положиться, дорогой друг, — с благодарностью проговорил Фале. — На днях меня навестил ваш брат Вольфганг и рекомендовал мне подождать вашего возвращения. «Мой брат, — сказал он, — сохранил свой ясный ум и доброе сердце, он сумеет дать вам хороший совет».

Согласно существующим расовым законам медицинский советник Фале был отстранен от занимаемой им должности в городской больнице, а спустя некоторое время ему и практику разрешили только среди его единоплеменников. Затем власти добрались и до рентгеновского института, которым он продолжал руководить. Сперва были уволены два его ассистента, евреи, весьма ценные работники, и заменены новыми, а под конец был назначен и новый директор, правда, очень способный человек. С месяц назад этот директор запретил Фале переступать порог института. А ведь институт-то создал и содержал на собственные средства он, Фале, не говоря уж о том, что многие редкие аппараты — его изобретение. И вот новый директор преспокойно заявляет ему, что столь ценный институт со столь незаменимым оборудованием ни в коем случае не может быть подвергнут опасности вредительства.

Фабиан отшатнулся.

— Вредительства? — воскликнул он с возмущением.

— Да, — подтвердил медицинский советник.

Фабиану стало казаться, что он больше не видит его лица, а видит только огромные, полные гнева, темные глаза и взъерошенные темные брови над ними.