Киллик слышал, и поскольку он понял, что капитан собирается нанести визит турецкому командиру, то немедленно приготовил все требуемое без долгого нытья и не стал пытаться подсунуть сильно поношенную одежду, даже зашел так далеко, что по собственному почину приготовил медаль за сражение на Ниле вкупе с саблей за сто гиней.

«Боже мой, — подумал Стивен, когда капитан Обри вышел на палубу, пристегивая эту самую саблю, — да он стал на голову выше».

И правда, перспектива решительных действий, казалось, прибавила Джеку роста и ширины в плечах и, безусловно, совершенно изменила выражение лица — оно стало более отстраненным, сосредоточенным и замкнутым. Во всяком случае, Джек был крупным мужчиной и без всяких помех мог позволить себе нацепить на шляпу алмазную побрякушку, а настолько прибавив в моральном превосходстве, его образ стал еще более внушительным, даже для тех, кто близко знал его как вполне мягкого, любезного и не всегда мудрого компаньона.

Он перекинулся парой слов с мистером Алленом, а затем, уже садясь вместе с Хайрабедяном в ожидавшую их гичку, увидел Стивена и Мартина. Задумчивое и сосредоточенное лицо Джека расплылось в улыбке, и он крикнул:

— Доктор, я собираюсь на берег. Не желаете ли присоединиться? — и, видя, как Стивен посмотрел на своего соседа, продолжил: — Мы можем освободить место и для мистера Мартина, сев поплотнее.

— Подумать только, через пять или десять минут я ступлю на берег Африки, — произнес Мартин, когда мощные гребки понесли шлюпку к берегу, — никогда не смел на это надеяться.

— С огорчением вынужден вас разочаровать, — уточнил Джек, — но, боюсь, то, что вы видите впереди — это уже Азия, а Африка немного правее.

— Азия — да это во сто крат лучше! — воскликнул Мартин и от души расхохотался.

Он всё ещё продолжал смеяться, когда шлюпка носом зарылась в азиатские пески. «Неуклюжий» Дэвис, сидящий на носовом весле, бросил сходни, чтобы на сверкающие сапоги капитана не попало ни капли, и простер любезность аж до того, что подал Стивену и Мартину свою грубую, волосатую руку, когда те неловко спускались в безнадежно сухопутной манере.

Немного поодаль от моря песок сменился на жесткую, неровную и дурно пахнущую грязь, а грязь — на дюны. Когда они добрались до дюн, те полностью закрыли ветер, и их окутал поднимавшийся от земли жар, а с ним и полчища назойливых черных, жирных и мохнатых мух, садящихся на лица, заползающих в рукава и под воротники. На повороте тропинки они встретили коренастого широкоплечего янычара с длинными руками, свисающими до колен, который отсалютовал в турецкой манере, а потом просто стоял, уставившись на Джека и его челенк с выражением явного испуга на крупном, зеленовато-желтом лице, возможно, самом уродливом во всем мусульманском мире.

— Это и есть одабаши, — сказал Хайрабедян.

— Понятно, — ответил Джек и отсалютовал в ответ, но его визави, видимо, нечего было сказать, и поскольку существовала надежда, что и мухи, и жара уменьшатся на вершине холма, Джек спокойно пошел дальше. Он не прошел и пяти ярдов, когда одабаши снова подскочил к нему, корявая фигура чуть не переламывалась от поклонов, а резкий голос был полон почтения и озабоченности.

— Он просит вас пройти через главные ворота, чтобы одабаши мог выстроить почетный караул и трубачей, — перевел Хайрабедян. — Просит вас войти и немного отдохнуть в тени.

— Я ему благодарен, но скажите, что у меня мало времени, и я не могу ни на шаг изменить маршрут, — ответил Джек. — Черт бы побрал этих мух!

Несчастный одабаши явно разрывался между страхом рассердить человека со столь высокой наградой, как капитан Обри, и страхом перед Мурад-беем: в этих муках турок что-то бессвязно лепетал, но из всех его обрывочных замечаний и оправданий стало ясно одно — одабаши не собирался брать на себя ответственность и беспокоить своего командира.