Но Саймон их слышал. Каждое слово.

Он моргал, стараясь стряхнуть слезы, наполнившие его глаза. Ему не хотелось верить в то, что он только что услышал о судьбе своей матери. Неожиданно веревка, на которой он висел, лопнула. Он успел ухватиться за веревочную петлю и теперь висел только на ней одной, изо всех сил стараясь побороть подступившую панику. Только две тонких веревки, образовывавшие петлю, еще немного — и он выпустит веревки из рук и полетит к земле навстречу смерти.

Неожиданно один конец веревки, образовывавшей петлю, отвязался и соскользнул вниз. Петли больше не было. Хотя Саймон крепко привязал оба конца веревки, но тяжесть его тела оказалась слишком велика, и один узел не выдержал. Веревки, которые должны были помочь ему подняться наверх, оказались слишком тонки. Саймон висел теперь только на одной-единственной тонкой бечевке, но и она, как он почувствовал, была готова отвязаться в любой момент.

Уставшие ладони начали скользить, и Саймон стал постепенно съезжать вниз. Тогда последним усилием заставив себя не думать о боли в руках и вызвав в душе образ умершей матери, который один — и только один — мог подхлестнуть его стремительно уменьшающиеся силы, он покрепче уцепился за веревку и рывком подтянулся, ухватившись кончиком пальцев за металлическое основание лоджий. Вот и второй конец тонкой бечевки отвязался, и она полетела вниз, но Саймон уже держался за металлическое основание лоджий двумя руками. Затем левой рукой он ухватился за низ ограждения лоджии и, еще раз качнувшись в воздухе, подтянулся к верху перил. Закинув ногу за перила, он следующим усилием уже перелезал через них. Оказавшись на лоджии, он укрылся за большой пальмой. Отдышавшись, он мысленно поблагодарил мать, а затем связался по радио с Эрикой.

— Сейчас, — произнес он единственное слово в радиопередатчик, приблизив его к губам.

Он снова прикрепил коробочку к поясу, посмотрел в сторону начинавших затягиваться туманом вершин Коолау и кончиками пальцев смахнул слезы, стоявшие в глазах.

Заглянув в гостиную, он увидел, что она пуста. Саймон немного подождал.

Раздался стук во входную дверь. Затем еще и еще. Через несколько секунд в гостиную вошел Алан Брюс. Он появился с левой стороны от Саймона, дожевывая бутерброд, который держал в руке. Он был по-прежнему в пиджаке и галстуке. У двери он приостановился, чтобы отправить в рот последний кусок бутерброда и расстегнул пиджак. Разговаривая через дверь с посетителем, он положил руку на рукоятку пистолета, торчавшего из-под мышки.

Саймон встал, вынул из заднего кармана черные перчатки и надел их. Потом он вошел в гостиную. Медленно, чуть ли не по-хозяйски он двинулся по направлению к спальне, стараясь, не производить шума и не сводя глаз со спины Брюса, моля Бога, о том, чтобы телохранитель Марвуда случайно не оглянулся.

К ее платью на груди была пришпилена пластмассовая идентификационная карточка, на которой значилось имя — Ида Руби. Эрика изо всех сил старалась выглядеть так, словно она уже тысячу лет здесь проработала. Тем не менее, ее глаза, скрытые массивными темными очками, непрерывно мигали. Как поется в песне Марты Ванделлам — бежать некуда и прятаться тоже негде.

Это как в покере — твердила она себе. Тебе нужна холодная голова — и тогда блефуй на здоровье.

Она подошла к двери номера Майкла Марвуда и постучала. Один раз, два раза, три раза — наконец ей ответили.

— Ида Руби, — сказала она, когда Алан Брюс спросил, кто стучит. — Я из офиса мистера Берлина. Он менеджер.

— Я знаю, кто это, солнышко.