Под дверь комнаты де Джонга подбросили неподписанное письмо, в котором обвиняли его в совершении сумасшедшего поступка и объясняли, что это может разрушить сложившуюся структуру университета. Более бурное выяснение отношений он провел с тремя игроками в регби. Они набросились на де Джонга и Канамори, когда те выходили из оксфордского ресторана, но были с легкостью повержены с помощью дзюдо. Де Джонг сломал одному из атакующих руку, и довольно серьезно: кость предплечья, прорвав кожу, вышла наружу. Хотя попытки нападений не повторялись, ненависть к де Джонгу и Канамори не утихала.

Это напоминало де Джонгу отношение к нему со стороны снобов в Итоне, вызванное тем, что его мать была актрисой мюзиклов. Черт бы побрал всех этих представителей высших слоев английского общества и их твидовые душонки. Ничего, кроме сучьего лицемерия от большинства из них ожидать не приходилось. Они так подчеркнуто благородны по отношению друг к другу, но в личной жизни оставались не более чем лжецами, пьяницами и сводниками. Все, включая его собственного отца, который изменял матери де Джонга, начиная со дня их свадьбы.

Канамори воспринял отказ с великолепным достоинством, заметив, что человек предполагает, а судьба располагает. Чтобы показать, что он ценит то, что де Джонг пытается сделать для него, он подарил ему бонсеки, которые изготовил сам. Это был миниатюрный ландшафт, белый песок и скалы вокруг черной лакированной поверхности, символизирующие горы и океан. Де Джонг поставил его на подоконник в своей комнате и по утрам, когда вставало солнце, крошечные песчаные волны, казалось, вздымались и падали.

В доме де Джонга в Хартфордшире, названном Брэмфилд-хаус по имени близлежащей деревеньки, где в двенадцатом веке Томас Беккет был приходским священником, Канамори пришлось испытать еще одно проявление расовой неприязни. Дородный и бородатый лорд де Джонг отказался пожать руку, протянутую Канамори, и уведомил всех через жену, что он не будет обедать с семьей в течение нескольких последующих дней.

— Он рассержен, дорогой, — сказала леди Анна де Джонг. — Говорит, что ты не предупредил его, что твой друг был японцем.

— Был и есть, — ответил Руперт де Джонг.

— Твой отец говорит, что, когда ты написал, что собираешься привезти с собой одного из сокурсников домой на выходной, он подумал...

Де Джонг фыркнул.

— Он думает? Что-то не похоже. Он умудряется обижаться на все. Меня уже тошнит от того, как относятся к Канамори в этой стране. Я обещал ему, что он прекрасно проведет выходные дни, и, клянусь Богом, он проведет их прекрасно, даже если мне придется сжечь этот дом. Все, что требуется от лорда — это вести себя корректно, пока мы с Канамори не вернемся в университет. Если же теперь он не сможет найти в себе силы, чтобы вести себя подобающим образом, то я могу обещать ему, что мы вряд ли с ним поладим и в дальнейшем. И не думаю, что он от этого выиграет.

Леди Анна, заметив, что за это время уверенность в себе ее сына стала гораздо большей, постаралась избежать конфликта.

— Дорогой, оставь все это мне. Сделай это для своей любимой мамы. Я сделаю так, чтобы твоему другу здесь понравилось. Радушие всегда было лучшим угощением, не так ли?

Она сдержала данное ею слово, эта маленькая миловидная женщина с белокурыми волосами, подстриженными под пажа, и одетая в широкие брюки — последний писк тогдашней американской моды, введенный Марлен Дитрих. В сопровождении своего сына она повела Канамори по комнатам, отделанным дорогими шпалерами и украшенным гобеленами ручной работы, мебель в которых была покрыта расшитой тканью. Она вежливо отвечала на многие вопросы Канамори относительно истории этого прекрасного дома; она показала ему самое драгоценное сокровище их дома: одну из двух рубашек, которые были надеты на короле Карле I в день его казни в 1649 году, чтобы унять его дрожь в этот пронзительно холодный день.