— Я слышал, ты собираешься поехать на Дальний Восток, — сказал лорд де Джонг.

Молчаливый кивок от сына. И больше ничего.

Отец продолжил:

— Постарайся больше никого из них не привозить с собой. У нас в Англии уже нет вакансий для прачек.

Сын так посмотрел на него, что этот взгляд старший де Джонг запомнил на всю свою жизнь. От одного этого взгляда волосы могли встать дыбом. В его сыне обнаружилось что-то такое, чего отец не замечал в нем раньше. В этом взгляде была мощь разрушения.

Чтобы скрыть свой страх, лорд де Джонг извинился и пошел вниз по лестнице, оставив сына в одиночестве на верхней площадке. Внизу лестничного марша покинувшее было его мужество вернулось к нему, и он сказал:

— Возможно, ты постранствуешь по свету и эта твоя горячность улетучится прежде, чем ты придешь ко мне на работу. Осмелюсь напомнить, что перемена климата иногда способствует и перемене души.

Улыбка его сына была зловещей и хладнокровной. Да, вот это слово. Хладнокровной.

— Уверен, что так и будет, — ответил он отцу. — Наверняка именно так и будет.

Де Джонг, однако, был освобожден от всех этих процедур. К нему отнеслись так, будто он был японцем. Важным японцем. Его и Канамори встретили личный секретарь барона и майор армии, которые провели их мимо таможенных чиновников к ожидающей у входа в аэропорт машине. Секретарь был низеньким толстым молодым человеком по имени Хара Джийчи, с постоянной улыбкой на лице, необыкновенно маленькими ушами и косолапой походкой. Майора звали Джиро Такео, это был крупный неряшливый человек с пятнами от еды на кителе, большими желтыми зубами и дыханием животного. На специальном значке, который он носил, была изображена звезда в окружении листьев, это указывало на то, что он служит в Кемпей-Тай, секретной полиции Японии.

Майор Такео вел их по аэропорту, и встречавшиеся им на пути люди торопливо шарахались в сторону, уступая дорогу. Де Джонг обратил внимание на то, что Джийчи был явно скован в присутствии Такео. Канамори поприветствовал майора довольно-таки сдержанно и с облегчением вздохнул, когда тот не сел в машину вместе с ними. Если Джийчи импонировал де Джонгу, то майор Такео производил на него отталкивающее впечатление. Он свирепо взглянул на де Джонга, сжал его руку так, что кости захрустели, и чинно удалился в аэропорт, явно разочарованный тем, что ему не удалось покуражиться над гостем барона с Запада.

Де Джонг ничего не сказал Канамори, но про себя подумал, что майор был попросту свиньей.

Канамори сказал, что это спокойствие и однообразие — результаты постоянного японского самоконтроля, развитого жизнью в течение столетий в переполненных хрупких домах, где не было места для уединения. Самоконтроль вырос из страха перед беспощадными наказаниями самураев, которые рьяно следили за беспрекословным подчинением этому суровому кодексу социальной жизни. Де Джонг с интересом отметил, что большая часть японской жизни всегда регламентировалась силой.

Токио, как он узнал, не был единым городом, а представлял из себя набор городов, деревень и поселков. Современные здания соседствовали с лабиринтами запутанных улочек низких деревянных домишек. Внутри этого огромного города было даже несколько ферм. В Японии старое и новое существовало рядом. Прошлое и настоящее переплеталось.

Де Джонг сказал, что никогда не видел, чтобы толпы народа и такое скопище транспорта передвигались настолько бесшумно. В Токио не было и такого бьющего в глаза буйства красок и разнообразия одежд, как в Европе или некоторых уголках Азии. Все были одеты в черное, серое или в хаки. Убийственная скучища, по его мнению.

Где, ради всего святого, разноцветные, как в калейдоскопе, кимоно, которые он видел в книгах и музеях? Только спустя некоторое время он случайно увидел белые перчатки на регулировщике уличного движения и белые чехлы на сиденьях в такси и у рикш — этот «цвет» резанул его глаз своей неожиданностью.