— Ну хорошо. — И Бридон рассказал давешнюю историю с окурком. — Это почти наверняка кто-то из гостиницы. Бринкман и Поултни оба курят, и мне бы, конечно, ничего не стоило попросить сигарету, сославшись на то, что мои-де кончились. Но как раз это может насторожить таинственного слухача. А мне вовсе неохота шастать вокруг и подбирать бычки. Поэтому ты должна направлять разговор и как бы невзначай выяснить, какие сигареты курит каждый из них, причем так, чтобы они ничего не заподозрили.

— Почему бы не выкрасть сигареты из их комнат?

— Можно и так. Но поскольку в конце войны люди начали курить всякую гадость, никто не возит с собой запас «своих» сигарет. Курево покупают на месте. Эти «Галлиполи» — марка необычная, у владельца их осталось явно немного, и надежней всего поискать у него в кармане. В общем, надо попытаться.

— Запустим пробные шары, да? — задумчиво сказала Анджела. — Ладно, попытаюсь. Только ты не вмешивайся, сиди себе и обеспечивай прикрытие. А пока лучше ступай вниз и перехвати в баре чего-нибудь для веселья, потому что я намерена переодеться к ужину.

— Переодеваться к ужину? В такой дыре? Зачем?

— Ты не понимаешь главного. Если я должна полностью контролировать разговор, то и выглядеть должна лучше всех. Впечатлительному старичку вроде Эдварда это не безразлично.

Спустившись к ужину, Анджела и правда выглядела очаровательно, хотя чуточку экзотично. При виде ее буфетчица едва не уронила на пол суповые тарелки.

— Много ли вы увидели в Пулфорде, миссис Бридон? — спросил Бринкман, узнав об их поездке.

— Много ли? Да я теперь просто тамошний старожил. Отныне зрелище детской коляски, вернее, канализационной трубы будет наполнять меня самыми теплыми чувствами. Муж пировал с духовенством, а меня на целых три часа оставил одну.

— Милейший человек — епископ, верно? — сказал Бринкман, обращаясь к Майлсу.

— «Милейший»… до чего же бесцветный эпитет! — заметил старый джентльмен. — Я бы предпочел, чтобы меня называли благорасположенным. Когда нет оснований говорить о доброте или милосердии и личных симпатий человек не пробуждает, но в его натуре все же есть некая доброхарактерность, которую невозможно обойти молчанием, — вот тогда и говорят «милейший».

— Как диккенсовский персонаж? — вставил Бринкман.

— Нет, персонажи Диккенса слишком человечны, их просто «милейшими» не назовешь. Мистер Пиквик — милейший! Это все равно что назвать Страшный суд прекрасным зрелищем. Кстати, как только Пьюзи мог восторженно острословить по поводу этакого сравнения?!

— По-моему, острослов — характеристика не самая приятная, — сказала Анджела. — Мне кажется, острословы вечно терзают своих собеседников длиннущими анекдотами. Я ужасно рада, что нынче анекдоты не в моде!

— Да, миссис Бридон, но только у нас, в Старом Свете, — поправил Бринкман. — Вы не бывали в Америке? Там анекдоты переживают пору ранней юности, причем анекдоты бородатые, мафусаиловых лет.

— Американскому юмору, — возразил Поултни, — свойственна этакая славная невозмутимость. Хотя мне, признаться, недостает в нем пикантности.

— Как в виргинском табаке? — ввернул Бридон и в награду получил от Анджелы под столом жестокий пинок.

— Впрочем, — продолжал мистер Поултни, — анекдот — враг беседы.