— Ты чересчур увлекся предположениями. У нас нет пока точных данных о том, что Бринкман не имеет здесь материального интереса. Пойми, это, конечно, притянуто за волосы, но не исключено. Все твердят, что у Моттрама не было семьи, а с чьих слов? Да с его же собственных! Где он подцепил Бринкмана? Никто знать не знает. Зачем ему понадобился секретарь? Ходили слухи, что он якобы пишет историю Пулфорда, но написанного никто не видал. Почему же Моттрам принимает такое участие в судьбе Бринкмана? Не скажу, что вероятно, однако возможно, что Бринкман — сын Моттрама от некоего тайного брака. Если дело обстоит так и если Бринкман не знал о дополнении к завещанию, то он сам и есть тот ближайший родственник, который вступит во владение этими пятьюстами тысячами. В такой ситуации умный человек — а Бринкман умен, — возможно, сочтет за благо убрать Моттрама с дороги, притом чужими руками. Он опасается, что Моттрам доживет до шестидесяти пяти лет и пользы от страховки не будет. Или боится, что Моттрам вздумает составить новое завещание. И что же он предпринимает? А вот что: идет к Симмонсу и объясняет ему, что он, как ближайший родственник, только выиграет, покончив с Моттрамом. Симмонс, ни о чем не подозревая, так и делает, а Бринкман тут как тут, только и ждет своего часа, чтобы потребовать эти полмиллиона себе, на основании материнского свидетельства о браке!

— Ты, брат, тоже перемудрил. Так не бывает.

— Еще как бывает! Причем иной раз на карте стояли куда меньшие суммы, чем полмиллиона. Нет, я не намерен сбрасывать Бринкмана со счетов, а потому не намерен посвящать его в свои замыслы. Но то, что он занимается подслушиванием, позволяет нам провернуть одно важное дельце, и мы этого шанса не упустим.

— Я что-то не очень понимаю…

— Это потому, что ты не профессионал и знаешь, как работает полиция. Посторонняя публика не в курсе, а мы о своих секретах почем зря не трезвоним. Но, между прочим, половину или по меньшей мере треть крупных дел удается раскрыть исключительно хитростью, мы «заводим» подозреваемого, с тем чтобы он, переполошившись, выдал себя. Конечно, обман есть обман, и приятного тут мало, так что приходится задействовать не слишком щепетильную агентуру. И сейчас нам тоже представился удобный случай взять нашего знакомца на арапа и добиться, чтобы он себя разоблачил.

— Каким же образом?

— Мы с тобой еще разок встретимся на мельнице. И договоримся о встрече при всех, в открытую, тогда у нас будет полная уверенность, что Бринкман потащится следом и станет подслушивать. Убедившись, что он точно расположился там и навострил уши, мы его одурачим. Он подслушивает кое-что специально для него предназначенное, хотя будет считать, что адресат; кто угодно, только не он.

— A-а, понятно… липовый разговор. Вообще-то актер из меня не Бог весть какой. Анджела куда бы лучше сыграла.

— Здесь играть не надо. Просто сидя себе и, как обычно, с пеной у рта доказывай, что это самоубийство, вот и все. Липовую часть я возьму на себя, да и врать-то особенно не придется. Я повторю то, что говорил тебе вчера, про Симмонса. Это более-менее соответствует истине, я действительно подозреваю галантерейщика, хотя лучше бы он на допросе вел себя менее простодушно и спокойно.