— Тому, что он так неожиданно передумал?

— Нет, причине, на которую он сослался: погода, мол, чересчур соблазнительная, и он просто не может не пойти на рыбалку.

— Для Поултни тут ничего странного нет, по-моему. Он существо эксцентричное.

— Да, но на сей раз он покривил душой. Скоро будет гроза, вы чувствуете? Нет? Зато рыба чувствует. Она перед грозой вовсе не клюет. И Поултни знает об этом не хуже меня.

— А вы не запомнили, какова с виду его удочка?

— Запомнил, он показывал ее мне перед обедом.

— Пойдемте-ка.

Они вышли в холл. Эймс огляделся.

— Да вот она, в углу. Поултни на такой же рыбалке, как и мы с вами.

— Эдвард! — воскликнула Анджела, когда они вернулись в гостиную. — Надо же, оказывается, это все мой Эдвард!

— Шутки в сторону, Анджела, тут дело серьезное. Может быть, Поултни и подслушивал все время?

— Когда вы с Лейландом уговаривались после завтрака пойти к мельнице, он был рядом. И за обедом тоже, хотя, по-моему, ни я, ни ты о прогулке на мельницу не заикались. Однако он мог и догадаться. Господи, что же наш старикан задумал?

— Ладно, кое-какие моменты прояснились. Насчет Бринкмана, я имею в виду. С какой бы целью он ни приглашал меня на прогулку в каньон и ни рассуждал о геологии, это не был «ответ» на лейландовские авансы, потому что за стеной подслушивал не он. И еще: бумажный обрывок, который Лейланд нашел в верхнем номере. Если его подбросил Бринкман, то сделал он это по собственной инициативе, а опять-таки не в ответ на лейландовский намек на улики, изобличающие Симмонса.

— Между прочим, — возразила Анджела, — у нас вообще нет доказательств, что эту улику подбросил Бринкман. Мы сделали такое предположение, думая, что именно Бринки подслушивал за стеной.

— По-твоему, если подслушивал Поултни и если Поултни… ну, каким-то образом выгодно запутать следы убийства, возможно, он-то и подкинул эту бумажонку.

— Я так не говорила. Но в нынешних обстоятельствах эта возможность не менее реальна, чем любая другая.

— Давайте-ка посмотрим, что нам известно о Поултни. Во-первых, той ночью, когда скончался Моттрам, он был здесь, в гостинице, спал у себя в номере. А номер у него по соседству с моттрамовским — фактически между моттрамовским и тем, который сейчас занимаем мы. По его собственным словам, он всю ночь крепко спал и ничего не слышал. С другой стороны, из его показаний следует, что он лег позже Моттрама и Бринкмана, а значит, нам нечем подкрепить эти его утверждения. Наутро после трагедии он проснулся и, услышав о случившемся, сказал… как он сказал, Анджела?

— Раз такое дело, миссис Дэвис, я нынче утром буду рыбачить на Долгой заводи.

— Впору истолковать это как намек, что смерть Моттрама в общем-то его не удивила, верно? Все его последующие высказывания по поводу смерти Моттрама отличались… м-м-м… равнодушием, что ли. Он, кажется, не меньше Бринкмана старался, чтобы мы сочли эту смерть самоубийством, ведь именно он подвел меня к заключению, что Моттрам снарядил удочку неподходящей наживкой и, стало быть, на рыбалку вовсе не собирался. Далее, он весьма назойливо выспрашивал, когда уезжает Бринкман, да, кстати, и мы тоже. Вот, пожалуй, и все, что покуда свидетельствует против него. А на другой чаше весов — полнейшее отсутствие всякого мотива.

— И склад характера — на той же, другой чаше, — заметил Эймс.

— Пожалуй… Конкретно — какое впечатление он на вас производит?

— По-моему, он далек от реальной жизни.