Урсула нарушила неловкое молчание, предложив:

— Хотите поужинать с нами? У меня есть еще банки с консервами; обещаю, что больше я ничего не опрокину и не разолью. Добро пожаловать!

Может быть, гости восприняли ее слова как намек на то, что пора уходить, а может, и в самом деле не хотели оставаться. Судя по всему, они придерживались не слишком высокого мнения о кулинарных способностях Урсулы. Оба встали и хором ответили:

— Нет, спасибо. Нам пора возвращаться.

На пороге Пит обернулся и повторил:

— Не бойтесь Джо.

— Не упадите в раскоп, — предупредила Урсула. — Там можно ногу сломать или еще что-нибудь.

— Спокойной ночи! — снова в унисон ответили гости и ушли.

Мередит пожала плечами:

— А что? Вполне светский визит.

Урсула прикусила губу:

— Как по-вашему, они слышали, о чем мы сейчас говорили?

— Если и слышали, то не подали виду. Видимо, их действительно не интересует, что творится за пределами их общины.

— Дэн наверняка сказал бы, — задумчиво проговорила Урсула, — что они приходили на разведку. Проверить, кто сегодня дежурит на раскопках.

— Теперь им все известно, — ответила Мередит. — Сегодня здесь дежурим мы.

Брайан Фелстон наблюдал за дядей, стоя на пороге кухни. Их ферму построили в двадцатых годах, значит, она не считалась старинной. Дом не поражал красотой. Да и они, двое обитателей, никак не стремились к домашнему уюту и комфорту. Все говорило о том, что здесь живут два холостяка, которые занимаются тяжелой физической работой. Стены украшали две репродукции: выцветшая черно-белая картина «Руфь и Наоми» и портрет Уинстона Черчилля. Когда-то давным-давно в припадке патриотизма Лайонел вырезал портрет из журнала и вставил в рамку. Ни подушек, ни ковриков, ни ваз с цветами; лишь несколько старых вышивок, сделанных давным-давно матерью Брайана, когда они с отцом еще жили здесь. Все мало-мальски красивое сделала она.

Брайан не слишком хорошо помнил маму. Она ушла, когда ему исполнилось четырнадцать. В один далеко не прекрасный день надела шляпку, пальто и вышла за дверь. Хотя без мамы было плохо, Брайан ни в чем ее не винил. Жизнь у нее была собачья. Брайан прекрасно понимал, почему она ушла. Иногда он чувствовал виноватым себя. Будь он старше, он мог бы ей помочь — поддержать, как-то защитить. Но он тогда был еще мальчишкой; пока он бездельничал, она надрывалась… Правильно она сделала, что ушла!

Глядя на дядю, Брайан думал, что в их вполне заурядной, современной кухне Лайонел кажется выходцем из позапрошлого века. Сидя за простым сосновым столом, старик читал при свете лампы в стиле ар-деко, купленной еще матерью Брайана. Лампочка в патроне тусклая, а другого источника света в кухне нет. В сумерках в доме тоже сделалось темно. Во мраке плечи старика будто окутало черным плащом; по лицу прыгали разноцветные пятна, отбрасываемые ярким стеклянным абажуром. Лайонел как будто находился на необитаемом островке, отрезанный и от нынешнего времени, и от пространства.

Сегодня старик читал не Библию, а толстый том викторианских проповедей. На зрение он до сих пор не жаловался. Даже при таком слабом освещении ему не нужны были очки; он водил по строчкам пальцами и беззвучно шевелил губами, складывая слова. И не из-за малограмотности. Брайан знал, что дяде нравится высокопарный стиль, он наслаждается старинными словами и яркими образами.

Телевизор у них имелся, но старик никогда его не смотрел, убежденный, что по телевизору не показывают ничего, кроме полуголых скачущих женщин. Один раз Брайан уговорил дядю посмотреть прогноз погоды, но все кончилось неудачно, потому что метеорологом оказалась женщина.